Александр Юрьевич Санфиров 
Назад в юность

Назад в юность – 1

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6609736
«Назад в юность: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2013
ISBN 978-5-9922-1663-9
Аннотация

Наш современник, военный хирург, инвалид, волей судьбы попадает в свое мальчишеское тело ровно на пятьдесят лет назад. И он вынужден, чтобы не оказаться в психиатрической больнице, продолжать жизнь обычного пятнадцатилетнего мальчишки в 1964 году. Неравнодушный к тому, что станет с его страной, он принимает решение сделать все, что в его силах, чтобы история Советского Союза пошла по другому пути. Он понимает, что для этого он должен стать человеком, влияющим на принятие решений. И он сможет им стать.

Александр Сапаров
Назад в юность

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Часть первая

Сладко потянувшись, я открыл глаза. Утреннее солнце ярко светило в окно. На кухне, что-то напевая, бабушка готовила завтрак. Внезапно холодная дрожь прошла по телу… Какая бабушка?! Она же умерла уж сорок лет тому назад. Я резко откинул одеяло и вскочил на ноги.
Я стоял посреди комнаты в нашей старой квартире. Рядом на кровати спал мой брат. Я взглянул на себя в зеркало. Оттуда на меня смотрел мальчишка лет пятнадцати. Внезапно ощущение отчаяния полностью захватило меня, я упал на кровать и молча заплакал без слез. Спустя несколько минут я в какой-то мере пришел в себя и вновь сел на кровати, разглядывая окружающую обстановку.
Из кухни донесся голос бабушки:
– Сережка, Леша, пора вставать, завтрак готов!
Я встал и пошел в ванную комнату, делая все на автомате, как пятьдесят лет назад.
Вот так я, почти семидесятилетний военный пенсионер, еще вчера живший в две тысячи четырнадцатом году в скромной однокомнатной квартире на окраине города, почти не выходящий на улицу из-за артрита, сегодня оказался в своем юном теле. Неизвестно, в каком году, но, видимо, ближе к середине шестидесятых. Пока чистил зубы и умывался, мое настроение потихоньку поднималось. В голове бродило множество мыслей о том, что у меня вновь впереди целая жизнь, притом со знанием будущего, по крайней мере, до две тысячи четырнадцатого года. О причинах переноса в прошлое я пока не размышлял, так как это просто бессмысленно.
Выйдя из ванной, я глянул на календарь, висевший на стене. На нем были оторваны листки на апреле тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Мимо меня с сонным видом пробрел в ванную мой младший брат Лешка. Моя рука по старой привычке поднялась дать ему подзатыльник… и резко опустилась. Брат с удивлением посмотрел на меня – как же это я сегодня обошелся без своих шуток?
Пройдя в кухню, я сел за стол. Там уже стояли тарелка с блинами и полная кружка какао. С неожиданным аппетитом я набросился на еду.
– Подожди-подожди! – воскликнула бабушка. – Оставь хоть брату поесть.
Позавтракав, я встал из-за стола и пошел в комнату. Ну что ж, если мне пятнадцать лет, то я учусь в восьмом классе. Я достал свой портфель и стал просматривать его содержимое. Боже мой, ну и бардак! Я даже не подозревал, что был так неаккуратен в детстве. В моих воспоминаниях все было гораздо лучше. В комнату зашел брат.
– Слушай, Леш, а какое сегодня число? – спросил я.
Лешка выпучил глаза:
– Ты что, заболел? Сегодня понедельник, тринадцатое апреля. Мама уже ушла на работу, ей сегодня нужно было пораньше.
– Ну ладно, ладно, не парься. Это я просто так спросил, тебя проверял.
– Что ты мне сказал не делать? Не париться?
– Да ладно, не бери в голову, проехали.
– Слушай, Сережка, что с тобой сегодня случилось? Вскочил утром, говоришь какими-то странными словами… Ты не заболел?
– Да ладно, Леха, все в порядке. Давай собираться в школу.
Я стал дальше просматривать свой портфель, пытаясь навести там относительный порядок и по дневнику определить, какие сегодня будут уроки.
К зданию школы я приближался со странным ощущением. Как будто не было почти пятидесятилетней разницы между мной и мальчишкой, который сейчас подходит к школьным дверям. Мое тело переполняло давно забытое ощущение бодрости. Не болели суставы, хотелось бросить портфель и помчаться бегом, подпрыгивая и крича что-нибудь во все горло.
У входа ко мне подошел мой одноклассник Вадик Петров и сразу начал, как он это делал пятьдесят лет назад, клянчить домашнее задание по геометрии:
– Сережка, ну дай списать на первом уроке… У нас первым черчение, все равно никого спрашивать не будут.
Вместе мы зашли в открытые двери. Было так странно смотреть на детей вокруг, проходящих учителей, которые в моей памяти уже давно умерли. И на своих одноклассников, о судьбе большей части которых я ничего не знал. Жизнь раскидала нас слишком далеко друг от друга, и только иногда, неожиданно встретившись, случайно удавалось что-то о ком-то услышать.
Тут мимо прошла, слегка задев меня сумкой, высокая девочка. Я ее сразу узнал. В груди сладко заныло. Это была моя первая безнадежная школьная любовь Светка Ильина. В детстве мы не склонны к компромиссам, и все мальчишки нашего класса были влюблены в двух Светок – Ильину и Горелову. Эти девочки, естественно, не дружили; их подругами, как это обычно бывает, были две очень некрасивые особы, которые оставались их боевыми спутницами на протяжении всех десяти лет учебы и, насколько я знаю, в дальнейшей жизни. У меня, ничем не примечательного мальчишки, практически не было шансов обратить на себя Светкин взор. Она и на нашего самого выдающегося парня, высокого крепкого блондина Владика Семенова, в которого были влюблены половина девчонок в классе, не обращала никакого внимания. Эта красавица проявляла интерес только к ребятам-десятиклассникам: те так и вились вокруг нее на школьных вечерах.
Я шел за Светкой вместе с Петровым, глядя на ее симпатичную попку, и размышлял о пластичности человеческой психики. Еще несколько часов назад я был Сергей Алексеевич Андреев, отставной военный врач, много лет прослуживший во всех горячих точках, куда Советский Союз отправлял своих граждан для защиты «завоеваний социализма». И сейчас заслуженный военврач Андреев идет в восьмой класс средней школы номер два города Энска, будучи пареньком пятнадцати лет, и при этом не сходит с ума, не плачет и не бьется головой о стену. А просто разглядывает фигурку красивой девчонки и думает о том, что со всем своим опытом прошлой жизни он наверняка сможет влюбить ее в себя. Наверное, моему спокойствию в большой мере послужил тот факт, что в прошлой жизни я жил совсем один и мое исчезновение скорее всего не задело ни одного моего родственника или друга.
Как только мы с Петровым вошли в класс, прозвенел звонок. Я остановился в растерянности. Моя память не сохранила место, на котором я сидел на черчении. Вдруг сбоку меня потянули за рукав. Я обернулся и увидел Аню Богданову, худенькую симпатичную девочку, с которой в первой моей жизни мы за одной партой провели десять лет. Она смотрела с удивлением:
– Сережа, ты что, не проснулся еще? Садись быстрей, сейчас уже Серафима Федоровна придет.
Первый урок прошел почти незаметно. Автоматически выполняя задание, я не переставал размышлять о случившемся. Почему именно я? Кто в ответе за такой переброс сознания? Остался ли я в прежней жизни? И самое главное – для чего все это сделано и как жить дальше?
В конце урока около меня остановилась учительница, взяла мою работу и стала пристально ее разглядывать.
– Сережа, что с тобой случилось? За последний учебный год это первый твой приличный чертеж. Если бы я не видела, что ты сам его делаешь, ни за что бы не поверила. Похоже, до сегодняшнего дня ты валял дурака и не работал в полную силу. Мне даже кажется, что это чертеж профессионала.
Еще бы – в моей долгой жизни был момент, когда мне пришлось зарабатывать этим себе на хлеб с маслом. Во время учебы в Военно-медицинской академии среди моих друзей в основном были студенты строительных специальностей, и один из них случайно открыл мой талант без всяких расчетов представлять в голове нужные проекции и сопряжения деталей. В результате чего ко мне выстраивалась очередь несчастных, неспособных начертить что-либо путное, и я почти шесть лет по вечерам просиживал у письменного стола за чертежами, что было очень странно для студента-медика.
В классе зашумели, с задней парты донесся ехидный голос Светки Гореловой:
– Наконец-то у нас появился профессионал по черчению! Удивительно – еще вчера Андреев и карандаш в руках не умел держать.
Все засмеялись.
– Тише, тише, успокоились! – попросила Серафима Федоровна.
– Зря смеетесь. За этот чертеж – пятерка, а если Андреев будет так держать до конца учебного года, то пятерка за год ему обеспечена.
Едва учительница отошла, ко мне обратилась соседка по парте:
– Сережка, что с тобой сегодня? Ты какой-то не такой, во время урока даже не обратился ко мне ни разу.
– Анечка, моя хорошая, со мной все в порядке, – ответил я.
И по округлившимся глазам соседки понял, что ответил не так.
Девочка заморгала, как будто хотела заплакать, и закрыла лицо руками. Посидев так несколько минут, тихо сказала:
– Не говори так больше, пожалуйста. Я ведь знаю, вы все влюблены в Ильину, а на нас даже внимания не обращаете.
Вот это попал! Оказывается, в нашем классе кипят страсти почище гамлетовских, а я об этом даже не подозревал в прошлой жизни. Анька-то, похоже, запала на меня, а я как последний лох этого не замечал. Гормоны, переполнявшие мое подростковое тело, делали свое черное дело… Я глядел на гладкое юное лицо соседки, вдыхал ее нежный девичий аромат и чувствовал, как реагируют на это мои определенные органы.
«Успокойся наконец, педофил несчастный! О чем ты думаешь в свои семьдесят!» – пронеслось в голове. И тут я же поправил себя: быть педофилом пока еще не могу, мне всего пятнадцать. Как ни крути, девочки будут волновать меня еще много лет. Не в силах себя сдержать, я опустил руку под парту и погладил Аню по ноге. Она молчала, по-прежнему уставившись на меня круглыми от удивления глазами.
Тут, на мое счастье, прозвенел звонок, и все с радостными криками вскочили с мест и ринулись в коридор. Я тоже хотел выбежать, но Аня схватила меня за рукав:
– Сережа, зачем ты это сделал? Ведь я тебе совсем не нравлюсь, не надо смеяться надо мной.
Ну что уж тут сделаешь, никогда не любил оставлять женщин несчастными!
– Анечка, я совсем не смеялся. Ты мне давно нравишься, только я боялся тебе об этом сказать.
– Ты действительно говоришь правду или опять с кем-нибудь поспорил? Я ведь знаю, ты спорил, что поцелуешь Ильину на школьном вечере.
Вот, оказывается, какой факт был в моей биографии.
– Аня, ну это совсем другое. Ни с кем я не спорил. Можно я провожу тебя после уроков?
Она долго молчала, глядя на меня, и затем прошептала:
– Конечно, можно.
На следующих пяти уроках я постарался ничем не выделяться, хотя на анатомии так и хотелось сделать замечание учителю за плохое знание предмета.
Аня продолжала смотреть на меня влюбленным взглядом. Похоже, это заметил весь класс. Со всех сторон сыпались ехидные подколки, но мне, с моим жизненным опытом, на это было наплевать с высокой колокольни.
Когда же после уроков в раздевалке я взял Анин портфель и пошел рядом, половина класса потрясенно смотрела нам вслед.
Я знал, что Аня живет в нижней половине города, ближе к реке, которая так и называлась в народе – Урека, с ударением на первом слоге. Эта Урека отличалась от остального города наличием множества хулиганов, и вечером туда, кроме местного населения, никто не совался. Мы с одноклассницей шли по улочкам с одноэтажными деревянными домами и палисадниками, по деревянным тротуарам. Посреди дороги стояли лужи, а по краям еще лежали потемневшие, грязные остатки снега. Когда проходили мимо пивного ларька, из-за него внезапно вышли трое мальчишек. В животе похолодело: я узнал в одном из них моего давнего врага и мучителя Федьку Сорокина. Этот Федька с первого класса относился к тем людям, по которым, как любила говорить моя бабушка, тюрьма плачет. Его единственным занятием было отлупить любого, кого можно отлупить. В первом классе я учился с ним и почти каждый день приходил домой в порванной одежде и с подбитым глазом или царапинами. Затем его оставили на второй год в первом классе, затем на второй год во втором – и наконец, после пятого просто исключили из школы и перевели в специнтернат.
– О, кого я вижу! Андрияшка! Давно ты от меня не получал. Совсем, что ли, с дуба рухнул, с нашими девками по Уреке шляешься! – с довольной улыбкой протянул Сорокин.
У меня в голове как будто щелкнул переключатель. Холод из живота пропал, и я со словами:
– Аня, подержи немного, – отдал девочке оба портфеля, спокойно подошел к Федьке и без замаха с левой руки пробил ему по печени.
Тот согнулся передо мной, и я уже с правой руки ударил его в ухо. Сорокин без звука упал на тротуар.
– Ну что, кто еще хочет получить? – обратился я к оставшимся парням.
Те попятились.
– Да никаких проблем, Серега! Мы и не хотели ничего, это Федька, придурок, пристает, как обычно.
Я забрал портфели из рук Ани, потрясенно взирающей на эту расправу, и мы двинулись дальше под одобрительное хлопанье в ладоши нескольких мужиков, стоявших у пивного ларька.
Молча дошли до Аниного дома. Постояв немного у калитки, она смущенно спросила:
– Может, зайдешь к нам чаю попить? Бабушка сегодня пекла пироги.
Да, мой роман развивается стремительно… Что ж, сам виноват, не надо было провоцировать девчонку. Но назад дороги нет. Я изобразил глубокое раздумье на лице и сказал:
– Ну да, могу немного посидеть, я люблю пироги.
Дома у Ани было очень чисто и скромно. Уже с порога так пахло пирогами, что мой живот тихонько забурчал. Аня оказалась очень похожа на свою бабушку, высокую пожилую женщину с гладко зачесанными назад седыми волосами. Глядя на нее, легко можно представить, как будет выглядеть Аня через пятьдесят лет. Пожилая женщина с огромным удивлением уставилась на меня: по-видимому, это был первый случай, когда в этом доме появился одноклассник ее внучки мужского пола.
– Бабушка, это Сережа. Мы с ним за одной партой сидим, я тебе про него уже рассказывала. Представляешь, сейчас на нас напал Федька Сорокин, и Сережа надавал ему тумаков!
Бабушка потрясенно всплеснула руками:
– Нашли с кем связываться! Да это ж будущий тюремщик! Сережа, обратно иди очень осторожно, а то он тебя где-нибудь подкараулит.
Пришла пора проявлять свою воспитанность:
– Аня, а ты не представишь мне свою бабушку? А то я ведь не знаю, как к ней обращаться.
– Ой, прости, Сережа! Это моя бабушка, зовут ее Наталья Ивановна.
– Очень рад с вами познакомиться, Наталья Ивановна. Ну а я, как уже сказала Аня, Сережа Андреев. Аня утверждает, что вы кудесница по части пирогов, и я это уже чувствую по запаху.
– Да что же это я! – засуетилась старушка.
– Раздевайтесь и проходите в комнату.
«Какая еще старушка – ты сам буквально вчера был таким же и отнюдь не считал себя старичком!» – пронеслась мысль в голове.
Во время чаепития Наталья Ивановна все пыталась узнать побольше обо мне: чем я интересуюсь и чем бы хотел заниматься в будущем.
«Меня что, уже женить собираются в пятнадцать лет?» – подумал я.
Между тем Наталья Ивановна посмотрела на меня задумчиво:
– Знаешь, Сергей, ты очень интересный человек. Я много лет проработала в школе, но чтобы мальчик пятнадцати лет мог так себя вести и поддерживать разговор – это что-то странное. Да и словарный запас у тебя взрослого человека. Ты, наверное, много читаешь?
– Ты что, бабушка, какой запас! Это же Сережка, он и учится так себе, на тройки с четверками! – воскликнула Аня.
– Внучка, не спорь со мной, мне виднее. Ты с ним сидишь восьмой год за одной партой и поэтому, похоже, не замечаешь очевидного.
Ну вот я и спалился. Пора уходить.
– Наталья Ивановна, извините, но мне пора домой, а то мои будут беспокоиться. Большое спасибо за пироги, все было очень вкусно.
– Сережа, я очень довольна, что моя внучка дружит с таким мальчиком. Так что не стесняйся, заходи к нам в гости, буду рада тебя видеть. Аня, проводи своего гостя.
Девочка молча стояла у дверей, пока я одевался.
Подойдя к ней и шепнув:
– До завтра, – я поцеловал ее в щеку и выскочил за дверь.

Не торопясь, я шел по узким улочкам Уреки. У пивного ларька уже не было очереди, и Федьки Сорокина с друзьями тоже не наблюдалось. Светило предвечернее солнце, весело чирикали воробьи, купаясь в грязных лужах, ничего не болело, как еще вчера, намечался роман с хорошей девочкой… Все просто великолепно.
«А если это лишь сон и я сейчас проснусь в своей скромной квартире с кучей болезней и отсутствием всякой перспективы?» – подумал я и с силой ущипнул себя за руку. Но ничего не произошло. Все так же светило весеннее солнце и чирикали воробьи. Несколько секунд постояв, я бодро оправился домой.
Шел не торопясь, разглядывая все вокруг. Я уже забыл, как это – идти по городу, где практически нет машин. По мокрой дороге периодически проезжали таксистские «волги», иногда проходили битком набитые рейсовые автобусы. Но в основном весь народ, как и я, шел пешком. На многих зданиях висели кумачовые плакаты «Слава труду!», «Слава КПСС!», «Партия – наш рулевой!». Из чьего-то открытого окна доносилась музыка. Пела Шульженко, что-то из военного репертуара. Выйдя на центральную улицу, я увидел протянувшиеся вдоль бульвара вывески с моральным кодексом строителя коммунизма и вспомнил, как нас заставляли учить этот кодекс на память. Мне даже стало смешно – ведь этот кодекс почти полностью взят из Библии.
Когда я пришел домой, все уже были в полном сборе.
– Сережа, где ты бродишь? Мы тебя потеряли! У тебя вроде нет сегодня тренировок, – покачала головой мама.
А я смотрел на мою такую молодую, красивую маму и не мог вымолвить ни слова. В последний раз, когда я видел ее живой, она была похожа на высохшую мумию. Неоперабельный рак желудка в четвертой стадии. Она лежала в кровати с закрытыми глазами, когда я вошел в палату. Мама тем не менее сразу узнала меня и только могла еле слышно прошептать:
– Сынок, у меня все хорошо, не тревожься обо мне. Я знаю, у тебя очень много дел, пожалуйста, иди.
На следующий день она умерла. Наверное, из-за этого я, заканчивая академию, специализировался по хирургии, подсознательно думая, что смогу помочь таким же страдающим людям. Но судьба кидала меня совсем в другие места: от Вьетнама и Анголы до Афганистана, где не было времени думать о лечении онкобольных, а шел поток раненых. Надо было срочно их оперировать, ампутировать конечности, удалять осколки и пули и прочее.
– Сережа, что ты на меня так смотришь? – вдруг смутилась мама.
– Ты знаешь, мама, я так тебя люблю. Как хорошо, что ты у нас есть.
– Сережка, я тебя не узнаю сегодня! – засмеялась она. – Хватит признаваться в любви. Ты наверняка нахватал сегодня двоек и решил подлизаться.
– Нет, мама, двоек я не получал, у меня все нормально. А задержался потому, что провожал Аню Богданову до дома. Ее бабушка угощала меня пирогами, так что я не очень голодный.
Мама пристально посмотрела на меня:
– Это девочка, что сидит с тобой за партой?
– Да, она.
– Очень интересно. Тебе потребовалось восемь лет, чтобы понять, что ты ей нравишься.
– Ну что поделаешь, мама, если я такой тупой. Но буду исправляться, не переживай.
– Хватит болтать, все за стол ужинать.
И мы вчетвером дружно уселись за столом в большой комнате.
– Мам, а сегодня в школе Сережку с Анькой дразнили «жених и невеста», – доложил Лешка.
– Дразнили – и что с того? Подразнят и успокоятся. Я очень рада, что Сережа с ней наконец нашел общий язык. Она очень серьезная и ответственная девочка, вся в маму.
– Даша, про кого это вы там говорите? – подключилась к беседе бабушка.
– Да вот, мама, твой внук повзрослел уже до такой степени, что начал провожать девочек до дома, – с улыбкой ответила моя мама.
– Мамочка, давай сменим тему. У меня, может, будет еще двадцать девочек, что об этом говорить. Лучше скажи, когда к нам приедет наш папа, что-то он очень задержался на Севере.
Я решил увести разговор в более благоприятное русло.
– Сын, ну что ты как маленький. Ты же знаешь, что папа офицер и служит там, где ему прикажут. Не можем же мы всю жизнь ездить за ним по гарнизонам.
У мамы явно испортилось настроение, а бабушка из-за ее спины укоризненно покачала головой.
Закончив ужин, все разбрелись по комнатам. Для тех лет мы жили достаточно неплохо, и все благодаря отцу. Когда его перевели в этот большой город, он был уже капитаном. Быть может, нам не удалось бы получить такую квартиру, но он очень неплохо сошелся с начальником квартирно-эксплуатационной части, и тот смог пробить нам трехкомнатную квартиру в только что построенном доме. После бараков и военных городков, где мы раньше жили, квартира произвела на нас такое впечатление, что, когда отца отправили с повышением по службе и уже майором на Север, мама категорически отказалась ехать с ним.
Большого скандала не было, поскольку отец подозревал, что так и будет. Мы учились в школе, мама работала в больнице медсестрой, с нами жила бабушка по маме. А бабушка со стороны отца жила в деревне совсем недалеко от города. И насколько я знаю, родители договорились, что отец, которому оставалось дослужить еще два года до получения пенсии, сразу после выслуги подаст рапорт на увольнение и приедет к нам.
В нашей с Лешкой комнате царил бардак. Я несколько минут разглядывал обстановку, затем пошел в туалет, взял ведро и тряпку и начал наводить порядок. Не успел я закончить это дело, как в комнату ворвался Лешка и заорал:
– Сережка, ты точно заболел! Когда ты в последний раз сам брал тряпку? Слушай, мне сейчас парни во дворе сказали, что ты отпинал Сороку, это правда?
– Он добавил еще пару крепких словечек. – Лешка, перестань ругаться матом. Да, было дело.
Брат удивленно посмотрел на меня:
– Ты же еще вчера учил меня, как надо ругаться, а сейчас говоришь, что этого нельзя делать!
– Вчера учил, а сегодня начнем забывать. Видишь, я навел порядок, с завтрашнего дня будем поддерживать его по очереди.
Но брат все не мог успокоиться:
– Слушай, а расскажи, как ты его побил? Он что, опять приставал к тебе?
– Леха, ничего интересного. Дал по роже пару раз, и все.
– Ну, Серега, ты даешь! Теперь все шараги будут тебя бояться.
– Ладно, давай-ка я лучше проверю, как ты приготовил уроки.
Закончив проверять Лешкины уроки и уточнив в расписании, что у меня на завтра, я решил посмотреть телевизор, который стоял в бабушкиной комнате. Это был один из первых телевизоров, экран которого не надо было рассматривать через лупу. Но все равно он был черно-белый и размером около тридцати сантиметров в диагонали.
Передачи у нас начинались в семь часов вечера кратким перечислением городских новостей. Затем диктор рассказывала о событиях в мире, естественно, без всяких телесюжетов, ну а потом шел художественный фильм, чаще всего про войну или революцию.
Мне, привыкшему к океану информации, обрушивающемуся каждый день на мою голову, было жутко скучно смотреть этот отстой. И поэтому у экрана я высидел не более десяти минут. Забрав у мамы газетницу с кучей газет, пошел заново знакомиться со временем, которое по непонятной пока причине мне придется прожить заново.
Утром, проснувшись, я некоторое время лежал с закрытыми глазами. Мне казалось, что если я их открою, то увижу давно не беленный потолок своей холостяцкой квартиры и руки с распухшими, искривленными суставами пальцев. Но, открыв глаза, я увидел солнце, ярко светившее в окно нашей комнаты, а за дверью слышался голос бабушки, напевавший песню Любови Орловой.

* * *

После завтрака мы с Лешкой быстро собрались и отправились в школу. Но уже во дворе Лешка оставил меня и, подбежав к группе одноклассников, продолжил с ними путь. Наверное, те выказывали ему свое восхищение в связи с моей стычкой с Сорокиным, а он купался в лучах моей славы.
Уже при входе в школу я был удостоен взглядов и перешептываний старшеклассниц. А дежурные у входа робко отступили от дверей, когда я прошел внутрь. Ох, если бы это было в первую мою юность! Но тогда, увы, этого не случилось. Я, как и все остальные парни из моего класса и старше, до ужаса боялся Федьки Сорокина, зная его безбашенность, и старался ни словом ни делом не задеть его при случае.
Сейчас же под завистливые взгляды парней и под восхищенные – девочек я бодрым шагом зашел в класс. Там меня уже ждала целая делегация по встрече. Наша комсорг Наташка Осипова, высокая худая девица с вытянутым носом, начала первой:
– Андреев, мы уже всё знаем, и все до одного комсомольцы возмущены твоим отвратительным поступком. Мы знаем, как жестоко ты избил бедного Федю Сорокина. Вместо того чтобы помочь этому мальчику овладевать знаниями, ты воспользовался своим физическим превосходством. Сегодня после уроков у нас комсомольское собрание, где и обсудим твое поведение.
Но большая часть класса на слова комсорга не обратила никакого внимания. Наоборот, то одна, то другая девочка подходили ко мне и чем-нибудь интересовались. Даже Светка Ильина снизошла со своего Олимпа, чтобы спросить меня о какой-то мелочи. А за всем за этим из-за своей парты ревнивым взором наблюдала Аня Богданова. Похоже, после вчерашнего провожания она считала, что все уже сделано и я принадлежу ей душой и сердцем.
Да, теперь я на деле понял, что значит выражение «альфа-самец». В школе, когда еще не определены социальные приоритеты, лучшая половина человечества инстинктивно выбирает себе в пару не того, кто в будущем принесет больше бабла, а того, кто сможет защитить ее и детей. Естественно, парень, который смог поколотить хулигана, находится на одном из первых мест.
Во время уроков я изо всех сил старался не отсвечивать, но получалось крайне плохо. Два раза за этот день меня вызывали к доске. Хоть и старался я отвечать, как обычный мальчишка, но моя манера изложения материала, отработанная многими годами учебы и работы, все равно давала о себе знать. Учителя смотрели на меня удивленно и заинтересованно. А учительница физики Галина Петровна, по-видимому, выдала их общее мнение, когда после моего ответа сказала:
– Сережа Андреев у нас как-то неожиданно повзрослел.
На это замечание обычной реакции в классе почему-то не было, и вместо смеха царило озадаченное молчание.
После последнего урока, когда все побежали к дверям, закрыв выход спиной, стояла Осипова.
– Я ведь сказала, что после уроков будет комсомольское собрание, всем сесть обратно! – закричала она.
Кто со смехом, кто с недовольным бурчанием – все снова уселись за парты. Осипова подошла к доске и начала:
– Сегодня у нас на повестке дня два вопроса. Первый – это проведение субботника двадцать второго апреля в честь дня рождения Владимира Ильича Ленина, и второй вопрос – это безобразное поведение комсомольца Андреева. По первому вопросу нам все расскажет Владик Семенов.
Наш красавец гордо встал и прошел к столу, по дороге мотнув головой, чтобы откинуть челку со лба. При виде этого жеста у меня мелькнула мысль, не увидит ли нашего Владика Андрей Миронов, перед тем как играть роль в фильме «Бриллиантовая рука».
– Товарищи! – начал он, заглядывая в бумажку.
– Наша партия во главе с Первым секретарем ЦК КПСС Никитой Сергеевичем Хрущевым неустанно заботится о подрастающем поколении, и мы как члены ВЛКСМ обязаны делом отвечать на заботу партии и правительства. Поэтому двадцать второго апреля мы все как один обязаны выйти на Всесоюзный коммунистический субботник и, как весь советский народ, хорошо на нем поработать. А сейчас я расскажу, кто и что будет конкретно делать.
Слушая его, я вспоминал… Уже через год Владик Семенов стал комсоргом школы, после выпуска поступил на истфак нашего университета и уже через год стал комсоргом курса. На втором курсе он женился на дочке первого секретаря обкома партии и, закончив истфак, начал работать уже в обкоме ВЛКСМ. Еще через пару лет он был уже инструктором в обкоме партии, где и продолжалась его успешная карьера вплоть до перестройки. И тогда вдруг оказалось, что не было более последовательного борца с коммунизмом, чем Владислав Семенов, который буквально жизнь положил в борьбе за демократию. По телевизору даже показали, как он демонстративно сжигает свой партийный билет, при этом что-то крича про жестокий сталинский режим. Короче, были они с Борькой Ельциным два сапога пара.
И тут я впервые подумал: «А ведь я, наверное, смогу хоть что-то сделать, чтобы наша Родина избежала таких потрясений». Надо только сесть и попробовать спланировать свое будущее, исходя из того, что я знаю. И теперь надо попробовать «знаю, что будет» перевести в «что надо сделать, чтобы этого не случилось». Ведь если Горбачев не придет к власти, не будет и перестройки. Но другой внутренний голос скептически сказал: «Не будет Горбачева, будет кто-то другой».
– Андреев! Ты что, не слышишь? Я к тебе обращаюсь! – Возмущенный возглас Семенова отвлек меня от моих размышлений. – Ну что, слушаешь? Мы решили, что вы с Богдановой в субботник займетесь уборкой и мытьем класса. Мне почему-то кажется, что вы не откажетесь от такого предложения, – закончил Владик с ухмылкой.
Я с трудом удержался от порыва забить эту ухмылку ему в зубы и только хотел высказать свое возмущение по этому вопросу, как вдруг увидел счастливое лицо Ани. Мое желание высказаться сошло на нет.
Закончив выдавать назначения, Семенов сел на свое место.
– А теперь мы должны обсудить поступок Андреева, который, как известно, зверски избил нашего бывшего одноклассника Федю Сорокина, – сообщила Осипова.
– Кто хочет выступить?
В классе наступила тишина. Ни один из парней, которые испытали на себя тяжесть сорокинских кулаков, не хотели говорить в его защиту, а девочки, которые еще помнили его грязные высказывания и сплошной мат, тоже не спешили осуждать меня. Тут раздался голос Вадика Петрова:
– Да хватит тебе, Наташка, выделываться! Правильно Сережка ему настучал, тот давно в репу просил.
Все засмеялись, а Наташка покраснела и надулась.
– Все, хорош, пошли домой, собрание закончилось! – раздались голоса, и все ринулись к дверям.

* * *

И вот прошло несколько дней, в течение которых я успел завоевать репутацию зубрилы и отличника. Уже никто не удивлялся моим ответам, да и меня почти перестали спрашивать на уроках. Я по-прежнему каждый день провожал Аню до дома, но в гости, как она ни приглашала, не заходил. Мне казалось, что ее бабушка, словно Шерлок Холмс, видит меня насквозь.
Девятнадцатого апреля пришлось шлепать на субботник. Когда подошел к школе, почти все уже собрались. Слышались шутки и смех. Наша классная руководительница вместе с Осиповой, надрываясь, выкрикивали фамилии учеников и задания.
Вот дошла очередь и до нас.
– Андреев и Богданова, вперед на мытье класса! Чтобы все парты были отскоблены от грязных ругательств, – выдала Осипова.
Все покатились со смеху. С задних рядов неразборчиво донесся чей-то голос:
– Да мы завтра новые напишем, места много будет.
– Ну что, Аня, двинули? – сказал я, и мы бодро направились в школу.
Зайдя к техничке и отстояв небольшую очередь из таких же мойщиков, мы получили пакет соды, два ведра, швабры и тряпки. Придя в класс, быстро покидали все орудия производства в угол. Аня надела рабочий халат, который принесла из дома, а я, буркнув ей:
– Отвернись, – быстро переоделся в тренировочный костюм.
На ее замечание, что мог бы и дома одеться, сказал:
– А что потом, на эту грязь чистое надевать?
Схватив пакет, я пробежал вдоль всех трех рядов парт, щедро посыпая их содой. Аня шла за мной и мокрой тряпкой размазывала соду по парте. Затем я предложил ей оттереть один ряд парт, а сам взялся за два. Надо сказать, что с этим делом мы справились довольно быстро. Где-то через полтора часа парты были отмыты, чтобы уже на следующей неделе наши художники нанесли на них новые росписи.
Посидев немного, я быстро сбегал на первый этаж и принес два ведра воды. В это время многие уже освободились и начали заглядывать к нам, интересуясь, что мы делаем, не целуемся ли, например. Поэтому, подняв на бок все парты, я закрыл дверь на швабру.
На Анин вопрос, зачем я это сделал, ведь теперь будут еще больше доставать нас подколками, я пожал плечами:
– Ну и наплевать.
Взяв в руки тряпки, с двух сторон начали намывать пол. Мы так увлеклись работой, что, когда крепко треснулись лбами, сначала не поняли, что случилось. Сидя на заднице, я помотал головой и посмотрел на Аню. Та сидела в такой же позе. Ее халатик вместе с юбкой задрались почти до живота, и я видел стройные ноги, обтянутые простыми чулками, кончавшимися в верхней трети бедра, и белые полотняные трусики под поясом с резинками для чулок.
Увидев, куда направлен мой взгляд, девочка покраснела до корней волос и резко одернула юбку. Но крышу у меня уже снесло. Усевшись рядом с Аней, я положил руку ей на ногу и начал гладить, поднимаясь все выше. Когда моя ладонь перешла после чулка на прохладную кожу, одноклассница вздрогнула, а я повел руку выше на трусики и начал целовать ее неумелые губы. Она смотрела на меня расширившимися глазами, в которых почти не было видно радужки, и хрипло шептала:
– Сережа, не надо… Ну пожалуйста, не надо…
А сама уже обнимала меня обеими руками. Ее трусики под моей ладонью были совсем мокрые.
У меня в голове сейчас боролись два разума: пожилого человека и озабоченного мальчишки, залитого по уши гормональным взрывом. Все-таки разум, к счастью, победил. Поцеловав девочку в последний раз, я убрал руку и встал. И практически сразу повернулся к ней спиной, потому что в этот момент по спортивным треникам было хорошо видно, какую реакцию моего органа вызвали эти поцелуи.
Посидев немного и не разговаривая друг с другом, мы продолжили уборку. Но потихоньку Аня стала успокаиваться, и мы начали вполне мирно разговаривать, избегая, правда, упоминания о произошедшем событии.
Закончив уборку и собрав инструмент, мы вышли в коридор. Но не успели пройти и половину, как из соседнего класса донеслись грохот, звон разбитого стекла и визг девчонок.
Забежав в кабинет, я увидел, что на полу лежит какая-то девочка вроде бы из десятого класса, рядом с ней – оконная рама и куча битого стекла. В классе кроме нее было еще двое или трое парней-десятиклассников и несколько девочек. Девочки визжали, глядя, как под их лежащей подругой быстро появляется огромное красное пятно.
«Артериальное кровотечение», – пронеслось в голове.
– А ну, все парни, быстро отсюда! – гаркнул я своим поставленным офицерским голосом. – Бегом за медсестрой! Аня, лети в учительскую, вызывай «скорую», сообщи, что у пострадавшей артериальное кровотечение! Девочки, освободите от стекол место и найдите что-нибудь мягкое подложить.
А сам в это время, присев на корточки, разглядывал пострадавшую. Кровь, по-видимому, поступала из района правой паховой области.
Блин, плохие дела. Но руки делали свое дело автоматически. Подняв платье, я увидел небольшой кусок стекла, торчавший из паха. Вокруг осколка толчками выбивался ручеек крови. Я удалил стекло и под возмущенный вздох девочек, наблюдавших за моими действиями, быстро снял с пострадавшей трусики и погрузил кулак в живот в правой подвздошной области. Левой рукой еще больше усилил нажим, и кровотечение остановилось. Через несколько минут в класс вбежала медсестра Зинаида Васильевна, молодая девушка, работавшая в нашей школе пару лет. Увидев меня, залитого кровью и держащего кулак в животе пострадавшей, она пролепетала:
– Я жгут принесла.
– Зин, ну какой жгут? У пострадавшей шок от кровопотери. Быстро тащи аппарат Рива-Роччи, капельницу, если она у тебя есть, иглы и раствор Рингера или солевой раствор, на худой конец, адреналин и шприцы, – зло выкрикнул я.
Как ни странно, медсестра без звука выскочила в коридор и куда-то помчалась. Через пару минут она вернулась, неся с добровольными помощницами все, что смогла найти.
– Давай садись рядом со мной, измерь давление, да побыстрее.
– Сережа, давление девяносто на шестьдесят, пульс сто десять.
– Уф, ну это еще терпимо. Так, что у тебя за капельница?
На мой вопрос Зина достала сверток в красной клеенке, на котором торчала бирка о последней стерилизации.
– Дай мне посмотреть, когда она была простерилизована.
На поднесенной бирке, нанесенная химическим карандашом, красовалась надпись «15 мая 1959 года».
– Вы что тут, совсем оборзели – пять лет не стерилизуете инструмент!
В ответ Зина дрожащим голосом сообщила:
– Я и не знала, что ее надо стерилизовать.
– Ладно, перемеривай давление.
– Давление упало, сейчас уже семьдесят на сорок.
– Давай полкубика адреналина подкожно.
Буквально через пару минут после инъекции девочка слегка порозовела, стала оглядываться вокруг и реагировать на окружающее.
Глядя ей в глаза, я тихо сказал:
– Все будет хорошо. Лежи, милая, не шевелись, а то мне трудно держать кулак.
Прошло еще минут пятнадцать. Давление было стабильным, но мой кулак все-таки был кулаком пятнадцатилетнего подростка, и я чувствовал, что еще несколько минут – и я не смогу пережимать подвздошную артерию с необходимой силой.
И тут, на мое счастье, в помещение влетели врач и фельдшер «скорой». Пока девочку перекладывали на носилки, я все держал кулак, и лишь когда ее уже подняли для транспортировки, убрал занемевшую руку. Мое место занял фельдшер «скорой».
Растирая руку, я устало вышел в коридор. Слегка кружилась голова, но настроение было отличное. И тут на меня налетел вихрь девчонок. Да, десятиклассницы гораздо раскованнее в выражении чувств, чем мои сверстницы. Меня обнимали, лили слезы на плечо, называли молодцом. А одна все-таки ухитрилась спросить на ухо:
– И когда это ты, мальчик, успел научиться так ловко снимать с девочек трусики?
На что я спокойно ответил:
– Да были случаи.
Растолкав девчонок, ко мне пробрались три парня, которых я шуганул из кабинета.
– Ну ты молоток! – уважительно произнес самый здоровый и одобрительно хлопнул меня по плечу, отчего я чуть не присел.
– Ты так скомандовал, что я даже ничего понять не успел, меня ноги сами вынесли из класса.
Двое остальных, засмеявшись, подтвердили:
– Мы даже глазом моргнуть не успели, как оказались у медкабинета. Слушай, а это не ты Сороку отдубасил? Ходит тут у нас такая история.
– Ну было дело, парни, что об этом говорить.
– Смотри-ка, какой скромный! Другой бы месяц всем рассказывал. Ладно, скажи хоть нам, что там с Машкой? У нее все нормально?
Тут до меня дошло, что девочка, которой я оказывал помощь, – Маша Сидорова, наша школьная знаменитость. Ее рисунками и картинами увешан весь коридор на третьем этаже.
И я вспомнил… Похоронная музыка, венки, мы провожаем в последний путь нашу Машу Сидорову. Слезы девочек, скорбные лица, надрывный плач ее мамы над гробом… Да, у меня в памяти был этот субботник. Но в тот раз я вроде бы уныло сгребал прошлогоднюю листву в пришкольном саду и вместе со всеми таращился на машину «скорой помощи», которая подъехала к главному входу. Мы все побежали посмотреть, что происходит, и как раз в тот момент из школьных дверей вынесли носилки, накрытые простыней, а за ними с заплаканными лицами шли десятиклассницы.
Вот это да! Оказывается, я уже переделываю свое прошлое по полной программе. Что же будет дальше?
– Слушай, ты что, чувак, задумался? Так что с Машкой?
– У Маши сложная травма, сейчас в больнице ее прооперируют. Думаю, что все будет нормально.
– Как ты так ловко все делал – как будто всю жизнь учился!
– Парни, у меня же мама медсестра, я у нее в больнице больше времени провожу, чем у себя дома, все ее учебники прочитал.
Парни понимающе переглянулись:
– Ясненько. В книжках-то небось картинки с голыми бабами разглядывал.
Вдруг они как-то сникли, и через секунду их уже не было. Я обернулся и увидел незабываемую картину. По коридору бежит наш директор Исаак Наумович Розенберг, маленький и толстый. Как всегда, у него на лысине рогами торчали очки, скрепленные сзади резинкой. Он подлетел к нам и закричал, задыхаясь:
– Что, что тут произошло? Кого увезла «скорая»?
Я встал перед ним и доложил:
– Товарищ директор, за время вашего отсутствия произошло чэпэ. Маша Сидорова залезла по собственной инициативе помыть окно и вместе с оконной рамой упала на пол. При падении она поранилась. Мной совместно с Зинаидой Васильевной была оказана ей необходимая помощь. Вызвана «скорая». Сейчас пострадавшую увезли. Я полагаю, ее в настоящее время уже оперируют.
Директор схватился за сердце, полез в нагрудный карман, вытащил коробочку валидола, положил таблетку под язык и начал внимательно разглядывать меня:
– Послушай, твой отец случайно не Андреев Алексей, старший лейтенант артиллерии?
– Он уже майор, Исаак Наумович.
– Да-а, узнаю Леху. Это ж надо – сын моего боевого товарища учится в моей школе, и он мне об этом ничего не говорит. Эх, Сережка, знал бы ты, сколько мы с твоим отцом прошли. А вот на Дальнем Востоке, когда мы этих узкоглазых колошматили… – Он резко замолчал, затем после паузы продолжил: – Когда мы воевали с японцами, я потерял с ним связь и только лет пять назад узнал, что он служит в нашем городе. А ведь о том, что ты учишься в этой школе, он не сказал ни слова.
– Исаак Наумович, вы ведь, наверное, знаете, что он в войне с Японией был ранен, долго валялся по госпиталям. Он тогда в госпитале и познакомился с моей мамой. А когда выздоровел, долго служил на Дальнем Востоке, я там и родился. А что касается вас, то он мне сказал, перед тем как уехать на Север, что не хочет, чтобы его фронтовая дружба с вами служила для меня палочкой-выручалочкой.
– Ну что ж… Мне позвонила Зинаида Васильевна, вся в рыданиях, толком ничего не рассказала, но, как ты тут командовал, сообщила. Надо сказать, я был в недоумении, кто это такой, но сейчас уже понятно. Майор Андреев вырастил себе достойную смену. Хочешь, видимо, пойти в военное училище?
– Нет, Исаак Наумович, я хочу поступить учиться в Военно-медицинскую академию.

* * *

Мы с Аней шли по Уреке. С того момента, как мы вышли из школы, девочка была задумчива и необщительна. Казалось, она витает где-то в облаках.
Неожиданно Аня остановилась и посмотрела на меня:
– Сережа, я, наверное, очень развратная?
Я от этих слов настолько опешил, что не сразу нашелся с ответом.
– Аня, почему ты так считаешь?
– Понимаешь, Сережа, я читала, и моя бабушка говорила, что так делать, как мы сегодня, очень плохо. Девочки в классе все время рассказывают про такое, и я думала, что буду очень стесняться, если это случится со мной. Но когда ты меня начал целовать и трогать, мне было так хорошо… Я хотела, чтобы ты целовал еще и еще, и я совсем не стеснялась.
– Ну что ты, глупенькая моя, мы же ничего плохого не делали.
– Нет, это плохо. И я прошу тебя, Сережа, больше так не делай, иначе мы поссоримся.
Ну вот что тут будешь делать! Подружился с будущей любительницей дамских романов.
Проводив Аню, я пошел домой. На сегодня было уже достаточно событий, но судьба готовила мне новое испытание. За углом очередного дома стоял Федька Сорокин.
Увидев, как я напрягся, он крикнул:
– Эй, Серый! Не бойся, есть разговор, иди сюда.
После того как я приблизился, он протянул руку, и мы поздоровались.
– Да, Серый, лихо ты меня вырубил, ребята до сих пор балдеют. Слушай, давай приходи ко мне в шарагу, ты же знаешь, мы макуху качаем над всей Урекой. Нам такие резкие парни нужны. Так что думай, может, там помахаемся с тобой еще раз. Пацаны предлагали тебя кодлой отметелить, но мне это не в кайф. Ну а пока можешь по Уреке хоть днем, хоть ночью ходить. Если кто будет нарываться, говори, что у тебя Сорокин в кентах. Ну давай, счастливо.
А я-то готовился к будущему сражению, думал, что по Уреке стучат барабаны войны и в скором времени меня где-нибудь подловят и хорошо отметелят. Прожив на белом свете почти семьдесят лет, не научился просчитывать даже действия мальчишек.

* * *

Дома меня ждал трибунал во главе с мамой. Вторым членом трибунала была бабушка. А виновник трибунала Лешка спрятался, так как понимал, что ответит за свой длинный язык по полной программе.
– Ты где шляешься? Мы тут все окна проглядели! Ваш субботник уже давно закончился. Давай быстро рассказывай, что ты там опять натворил такое, что Лешка прибежал домой как наскипидаренный!
– Мама, не произошло ничего такого. Девочка упала с подоконника и поранила бедренную артерию. Ну а ты ведь помнишь, что я брал у тебя брошюру по остановке кровотечений и поэтому знал, как останавливается такое кровотечение. До приезда «скорой» пришлось пережимать подвздошную артерию. Я, конечно, волновался, но у меня все получилось.
– Ох, сынок, мы тут уж не знали, что и думать! Звонили в школу, но там ничего толком не объяснили. Лешка прибежал домой и начал кричать, что Сережка весь в крови ходит по школе, что якобы что-то случилось с десятиклассницей, а ты принимал активное участие в этом.
– Да ладно, все путем, давайте лучше пообедаем, хотя уже скоро ужинать пора.
– Я очень рада, сын, что ты не растерялся. Когда я давала тебе эти книжки, мне и голову не могло прийти, что ты используешь эти знания на практике.
– Да уж, весь в отца, – поддакнула бабушка. – Такой же шустрый.
Во время обеда, или лучше назвать его ранним ужином, я обратился к маме:
– Мам, послушай, я сегодня, пока шел домой, подумал, что мне надо поработать санитаром у тебя в больнице. Ты же знаешь, что мне нравится медицина, и, может, в будущем я смогу стать врачом. Может, ты сумеешь договориться, чтобы меня взяли на работу санитаром операционной. Я бы мог работать пару ночей в неделю и днем в выходные дни.
– Ох ты и выдумщик! – заворчала бабушка.
Но маме моя идея неожиданно понравилась.
– А что, ты неплохо придумал. Узнаешь, почем фунт лиха, это тебе не девочек провожать. Да и хоть какая-то копейка в дом будет. Так что, Сережа, я завтра поговорю с заведующим хирургией. Думаю, он согласится, у них всегда с санитарами проблема.
Вечером, когда все уже сидели у телевизора, неожиданно зазвонил телефон. Надо сказать, телефон в те времена был роскошью, доступной немногим, и если бы не мои родители, которые по работе нуждались в телефоне, не видать бы нам его как своих ушей.
К телефону, как обычно, подошла мама, ожидая, что ее вызывают заменить кого-то из заболевших сотрудников. Но на этот раз она позвала к телефону меня. Я взял трубку старого черного эбонитового аппарата, стоявшего на тумбочке у нас коридоре. Звонил мой тренер по боксу Николай Иванович Ревин.
В свое время в секцию я пошел исключительно из-за Сорокина. Хотя у меня не было никогда желания набить кому-то морду, в отношении Сорокина все было по-другому. И со второго класса я регулярно ходил на тренировки два раза в неделю. В секции было здорово.
Наш тренер, бывший чемпион Союза в полутяжелом весе, к своей работе относился серьезно. И надо сказать, среди воспитанников у него был непререкаемый авторитет. Если он что-то сказал, то ни родители, ни учителя не могли ничего изменить, их просто никто не слушал.
– Сережа, я позвонил тебе, потому что ты пропустил две тренировки. Подравшись с победным счетом с Сорокиным, ты, очевидно, решил, что о большем можно и не задумываться. Но это далеко не так. Я не могу хвалить тебя за эту драку, но я понимаю, что у тебя не было другого выбора. Должен сказать, что горжусь тобой. Далеко не всякий боксер сможет достойно повести себя в уличной потасовке. Так что завтра жду тебя на очередной тренировке, и пора переходить к настоящей учебе.

* * *

Первые два дня новой недели прошли уже в обычном режиме. В понедельник я пришел на тренировку. Естественно, все были в курсе моих дел, и снова начались порядком надоевшие мне расспросы о драке с Сорокиным. Тренер в этот раз уделил мне особое внимание, целых пятнадцать минут занимался только мной, что было немедленно отмечено всеми присутствовавшими.
В среду двадцать второго апреля у нас была торжественная линейка, посвященная дню рождения Ленина. Когда вся наша школа выстроилась по классам в актовом зале, за трибуну встал директор и произнес речь. Он был одет, как всегда в праздничные дни, в поношенный офицерский мундир со звездами полковника на погонах и длинным рядом планок орденов и ранений на нем.
– Товарищи ученики! Сегодня весь наш народ, как и все прогрессивное человечество, отмечает день рождения самого выдающегося деятеля нашего столетия Владимира Ильича Ленина. Владимир Ильич внес неоценимый вклад в создание нашего государства – Союза Советских Социалистических Республик. Под его руководством началась Великая Октябрьская социалистическая революция, с его именем наши отцы и деды шли на фронт Гражданской войны. Он развил и дополнил теорию Маркса и Энгельса…
Исаак Наумович продолжал говорить, а я погрузился в свои воспоминания. Отец много рассказывал о войне. В его рассказах было совсем иначе, чем в книжках, которые издавались после войны и особенно после перестройки. После его бесед со мной в детстве я в дальнейшем иногда до слез хохотал над перлами авторов, отправлявших наших попаданцев в ряды Красной армии.
По их рассказам получалось, что, кроме этих парней, командовать в армии было некому. Возникает вопрос – а как же тогда мы победили? По словам наших дерьмократов, мы победили, загромоздив трупами всю Европу. Но они не понимают, вернее, они все понимают, что уже через год после начала войны у нас не было никакого преимущества в населении перед Германией, и бросать в бой просто так миллионы солдат Сталин не мог.
Я смотрел на энергично выступавшего Исаака Наумовича и думал. Этот человек закончил войну замполитом артиллерийской дивизии, он представитель известной национальности, который отлично знал, что в случае попадания в плен тут же будет расстрелян, во-первых, как еврей, а во-вторых, как политработник. И тем не менее провел всю войну практически на передовой, был неоднократно ранен и лечился по госпиталям вместе с моим отцом.
А вот, по рассказам отца, люди с претензиями, которых так любят описывать наши молодые авторы в книгах о войне, особисты и замполиты, жили на ней, как правило, до первого боя.
И опять в моей голове навязчиво звучал внутренний голос: «А ведь ты можешь попробовать сделать так, чтобы не было этих дерьмократов. Конечно, ты еще пацан, но и до краха Советского Союза еще далеко. И пока наша страна крепко стоит на ногах. Правда, ее остов уже подтачивают некоторые решения наших руководителей, на которые я пока ничем не могу повлиять».
Исаак Наумович заканчивал свое выступление:
– Да здравствует Коммунистическая партия Советского Союза! Да здравствует ее Центральный Комитета во главе с его Первым секретарем, верным сыном партии товарищем Никитой Сергеевичем Хрущевым! Ура, товарищи!
И все мы с чувством неподдельного энтузиазма завопили «ура-а-а!».
После того как мы успокоились, директор вышел из-за трибуны и продолжил:
– А сейчас я хочу вам представить нашего героя, сына моего фронтового товарища, ученика восьмого «а» класса Андреева Сергея. Андреев Сергей оказался достоин своего отца. Во время субботника, когда случился несчастный случай, он не растерялся и смог оказать помощь ученице десятого класса Маше Сидоровой. Сейчас Маша прооперирована и находится в больнице, но она быстро идет на поправку и, надеюсь, скоро будет выписана. Андреев Сергей, выйти из строя!
Я отделился от рядов одноклассников и почти строевым шагом приблизился к директору. Тот крепко пожал мне руку и громко сказал:
– Надеюсь, Андреев и дальше не посрамит своего отца-фронтовика и станет, как он мечтает, хорошим военным врачом. А теперь поаплодируем нашему герою.
Вечером, когда я пришел домой, мама с улыбкой сообщила:
– Все в порядке, Сережа, тебя с завтрашнего дня берут на работу. Вначале будешь работать вечером с восемнадцати часов до полуночи, вторник и четверг, а в воскресенье – с девяти утра до шести вечера. Что хотел, то и получи. Документов никаких не нужно, меня просто оформили на четверть ставки санитарки, а работать будешь ты. Да, завтра особо не провожайся, а иди сразу домой, хоть отдохнешь до работы. И смотри мне, только попробуй подвести, я ведь поручилась за тебя, что ты очень обязательный и исполнительный человек.

* * *

Наступил знаменательный вечер. Сопровождаемый наставлениями бабушки, я вышел из дома, но она успела выскочить за мной на улицу и сунуть в руки сверток с бутербродами.
Я шел по больнице и с наслаждением вдыхал так не любимый прочим населением запах, который связан для них с горем и страданиями. Но для меня это был запах свободы и любимой работы. Последние пятнадцать лет из-за артрита я практически не мог оперировать. На должность начальников людей всегда хватало, поэтому мне пришлось уйти на пенсию, хотя душа просила еще и еще.
Когда я зашел в операционный блок, меня встретила старшая сестра Валентина Ивановна, давняя мамина подруга.
Она познакомила меня с дежурной медсестрой и второй санитаркой, крепкой пожилой женщиной, погрозила пальцем и ушла.
Санитарка Пелагея Игнатьевна первым делом предложила перед работой попить чаю, на что я согласился с большим удовольствием. Медсестра Таня, красивая девушка в халате, подшитом почти на десять сантиметров выше колен, что было тогда большой редкостью, сидела с нами и загадочно улыбалась, глядя на меня, а Пелагея Игнатьевна жалостливо говорила:
– И как же такого худенького Дарья Васильевна отправила на работу, креста на ней нет!
В ответ я сообщил, что не такой уж худенький, и, достав бутерброды, присоединил их к лежащим на столе припасам.
Закончив чаепитие, мы пошли знакомиться с фронтом работ.
– Вот тебе, Сереженька, для первого дня – вымой-ка коридор с лизолом. Тебе как раз до полуночи работы хватит, – «порадовала» меня Пелагея Игнатьевна.
Коридор оперблока, покрытый красной метлахской плиткой, имел метра четыре в ширину и метров тридцать в длину.
Но настроение у меня было отличное, ведь я шаг за шагом приближался к выполнению своих великих замыслов. Я развел лизол водой до нужной концентрации и начал методично оттирать плитку, которая, прямо скажем, была изрядно загажена. Если бы такое случилось у меня в отделении, старшая сестра прилично огребла бы.
Пару раз ко мне подходила Пелагея Игнатьевна, видимо с целью дать руководящие указания, но, оценив качество работы, лишь удивленно качала головой и молча уходила делать свою дело.
Где-то полдвенадцатого ночи я закончил пахоту. Брюки на коленках были насквозь промокшие.
Подходя к сестринской, я услышал громкий голос Пелагеи Игнатьевны:
– …Представляешь Танька, Дашка-то своего обалдуя как выучила – у нас сроду так коридор никто не отмывал.
Что сказала Таня, я уже не слышал, потому что вошел в комнату, и женщины резко замолчали.
Так же загадочно улыбаясь, Таня обратилась ко мне:
– Сережа, на сегодня у тебя вся работа, можешь идти домой. Ты молодец, мы специально дали тебе этот коридор, чтобы посмотреть, чего ты стоишь.
До моего дома от больницы было идти минут пятнадцать. Я шел, не торопясь, по весеннему городу, и моя душа была полна радости и счастья.
Когда я доставал ключи от квартиры, дверь неожиданно распахнулась. В проходе стояла мама.
Глядя на нее, я понял, что она еще не ложилась спать и ждала меня.
– Ну как ты, мой работничек, не сильно устал?
– Да нет, мам, немного.
– Ну проходи на кухню, там тебе ужин разогрет.
Пока я с аппетитом поглощал мамину стряпню, она сидела на другом конце стола и, положив подбородок на руки, смотрела на меня.
– Это же надо, – сказала она, – никогда не думала, что доживу до такого момента – встречать сына с работы. Боже мой! Какая я старая.
– Что ты, мама, ты у нас очень даже молодая, тебе даже сорока нет. Лучше скажи, а почему ты не спрашиваешь, как прошел мой первый рабочий день или, вернее, вечер?
– А что тут спрашивать, завтра мне все расскажут. И берегись, если ты меня подвел. Ладно, давай доедай – и в постель, школу тебе никто не отменял.
«Да, а было бы неплохо ее каким-то образом отменить», – подумал я и пошел спать.

* * *

В воскресенье с утра я собирался на работу под непрестанное ворчание бабушки:
– И вот что тебе влезла в башку эта работа? Наработаешься еще. Сидел бы дома. А Дашка еще получит у меня за это.
– Ничего, бабушка, все будет о’кей.
– Чего-чего будет? Какой такой кей?
– Да ладно, бабуля, пока, я ушел!
Когда я прибыл в больницу, в здании царила тишина воскресенья. Половина больных, как обычно, после утренних процедур сбежала домой, а вторая половина еще спала. Наверное, за исключением больных травматологии и челюстно-лицевого отделения, которые уже сидели в ожидании старта в магазин, где с одиннадцати часов начинали продавать алкоголь.
В оперблоке меня также встретила тишина. Санитарка Люба, девушка лет двадцати, и операционная сестра Женя таких же лет тихонько обсуждали своих кавалеров и на мой приход практически не отреагировали.
– А, Сережа, проходи, – сказала Люба.
– Там тебе Валентина Ивановна приготовила санитарский костюм, так что можешь переодеваться. А работы пока нет. Ночью операций, слава богу, не было. Переодевайся, и попьем чаю.
Во время чаепития к нам заглянул дежурный хирург, молодой парень лет тридцати. Он сделал строгое лицо и спросил, как дела, после чего быстро нас покинул. Но приличный запах перегара за собой оставил. Женя, искоса поглядев на меня, тихо сказала Любе:
– Опять ведь к вечеру нажрется. Как будем работать, если что?
Та пожала плечами:
– Не в первый раз. Если сегодня, не дай бог, залетит, наверное, уволят.
После чая девушки отправили меня в бельевую шить марлевые салфетки на швейной машине – видимо, чтобы я им не мешал обсуждать матримониальные проблемы. В обеденное время меня отправили на кухню выцыганить что-нибудь на горячее.
Очень довольный, я возвращался с кастрюлей картофельного пюре и несколькими котлетами, когда услышал сирену «скорой». Посмотрев в окно, увидел, как к зданию подъезжает «скорая», из нее быстро вытаскивают носилки с больным и заносят в открытую дверь приемного покоя.
Когда я зашел в оперблок, то обнаружил, что обе девицы тоже прилипли к окну.
– Ну вот нам и работенку подкинули, – сообщила Женя.
И действительно, вскоре последовал звонок хирурга из приемного покоя, чтобы мы готовили операционную. Через тридцать минут больного привезли к нам после рентгеновского обследования.
На каталке лежал стонущий, бледный, скрюченный мужчина, при одном взгляде на которого у меня уже был готов диагноз – классическая прободная язва.
Мы завезли больного в операционную и совместными усилиями положили на операционный стол. Через несколько минут вошел старший хирург смены Анатолий Григорьевич и недовольным голосом спросил:
– Кто-нибудь Павла Сергеевича видел?
Женя с Любой переглянулись и синхронно пожали плечами.
– Так, с этим уродом все ясно. Опять где-то наклюкался, но уж это ему так не пройдет. Что же делать?.. – рассуждал он вслух. – Анестезиолога вторым не взять, гинеколог срочно уехала в район на роды, наш Витя в отпуске…
Тут его задумчивый взгляд упал на меня.
– Послушай-ка, паренек. Ты ведь сын Дарьи Васильевны, я слышал, хирургом стать мечтаешь. Не испугаешься постоять на операции вторым номером, подержать крючки?
«Я? Испугаюсь? Да я ни о чем другом и не мечтаю, кроме как встать за этот стол и желательно не держать крючки, а сделать всю операцию самому», – думал я про себя, а вслух сказал:
– Конечно, не испугаюсь.
– О стерильности представление имеешь?
– Без проблем.
– Ого, вот это уверенность. Ну тогда вперед, а я проконтролирую все этапы.
По мере того как я вымыл руки щеткой, ловко закрыв локтем ручку крана, обрабатывал их раствором диацида, брови у хирурга поднимались все выше и выше.
– Слушай, парень, я тебя вроде здесь раньше не наблюдал. Где ты это все увидел?
– Книжки умные читал, Анатолий Григорьевич.
Пока мы таким образом общались, в операционную спустился анестезиолог. Увидев меня готовящимся к операции, он посмотрел на хирурга и спросил:
– Толя, ты здоров ли – пацана берешь вторым номером?
– А ты, Миша, можешь предложить другой вариант? Еще немного – и перитонит у мужика в полный рост пойдет. Где я тебе второго хирурга найду? А этот гад спит себе сладким сном.
– Ну смотри, ты главный, тебе и ответ держать.
– Ладно, где наша не пропадала.
Я с удовольствием смотрел на их открытые рты, когда ловко всунул ладони в резиновые перчатки, поданные Женей. Мужики переглянулись и удивленно пожали плечами.
– А парень-то непрост, – наконец высказал свое мнение анестезиолог.
Операция прошла достаточно успешно. Я вовремя без подсказок перемещал крючки, прижимал корнцангом швы, и в течение трех часов мы закруглились. Больного сняли со стола и повезли в послеоперационное отделение, когда в операционную, шатаясь, зашел Павел Сергеевич.
– А вот и я, готов к труду и обороне, – провозгласил он.
– А не пошел бы ты, Пашенька, куда подальше? – ласково сказал Анатолий Григорьевич. – Да так, чтобы я тебя больше не видел. На сегодняшнее дежурство у меня напарник есть.
Пока мы переодевались, Пашенька действительно куда-то испарился. Анатолий Григорьевич пошел продолжать работу над своей диссертацией, о которой они во время операции переговаривались с анестезиологом Михаилом Абрамовичем. Ну а я вместе с Любашей начал намывать операционную.

* * *

В это время в хирургической ординаторской состоялся значимый для меня разговор. Михаилу Абрамовичу временно делать было нечего, и он пришел поболтать со своим приятелем, уже без свидетелей. Когда он зашел, Анатолий Григорьевич сидел за столом и рвал уже второй лист бумаги.
– Что рвем? – индифферентно спросил Михаил.
– Да вот сочиняю докладную на этого козла, достал уже совсем.
– А я бы на твоем месте не спешил этого делать. Ты же знаешь, что его маман с нашим главным в хороших отношениях. А ты с кем сегодня оперировал, с пацаном? Да тебе первому скажут, что сам был пьяный и ни черта не соображал, что такое учудил. И можешь не оправдываться. Знаешь ведь – чем больше написано в истории болезни, тем легче прокурору дать тебе срок. Так что мой тебе совет: выбрось эту докладную и ничего не пиши. А Пашу поставь в состав операционной бригады. Конечно, завтра разговоры все равно пойдут, шила в мешке не утаишь, но это разговоры, их к делу не пришьешь. А пацан – это что-то! Ты заметил, как он реагировал, когда ты начал разрез? У него был такой вид, что это он проверяет, как ты можешь работать. А когда кровануло, он одним движением руки освободил тебе место для шитья. Да ты и сам ни разу не орал, как обычно на Пашку.
– Согласен, такого я еще не видел. Да я в его возрасте, кроме футбола и щупанья девок, ничем не занимался. А тут пашет как взрослый.
– Ну и привлекай его к работе. Только не вторым хирургом, а так, сбоку постоять, может, подержать что, подать. Ну ладно, Толя, у тебя, наверное, где-нибудь коньячок припрятан. Что мы, хуже Пашки? Скоро уже меняться будем, Витюня уже дома, я ему звонил, давай по рюмахену махнем.

* * *

В шесть часов вечера я, намотавшись до упора, побрел домой. Все-таки пятнадцатилетний возраст – не самое время для таких нагрузок.
Когда я зашел в квартиру, по маминому виду понял – ей уже все известно. Доброжелателей в больнице хватало.
– Та-ак, ну-ка пойдем побеседуем.
– О чем, мама?
– Как о чем? О твоей работе хирургом.
– Мама, ну а что я, по-твоему, должен был делать? Второго хирурга нет, у больного прободная язва, сама знаешь, что это такое. И потом, как я мог отказаться?
– Конечно, мужики есть мужики, рискуют, не думая о последствиях, но могли ведь что-нибудь предпринять.
– Ага, предпринять в воскресенье. Кого и где искать? Половина по гостям, половина еще где-нибудь.
– Ну ладно, операция прошла хорошо, и это радует. Не страшно было?
– Нет, мне очень понравилось. Хочу тоже так работать.
– Думаю, что на ближайший год вряд ли найдется еще один такой Анатолий Григорьевич, чтобы взять тебя в ассистенты. Поэтому готовься как следует мыть полы.

* * *

Полетели однообразные дни учебы и работы. В первое время я прилично уставал, но затем втянулся в этот режим: учеба, работа, тренировки. Но вот пребывание в школе меня тяготило все больше. Мне было неинтересно обсуждать с одноклассниками мелкие, практически детские вопросы. Надоело провожать Аню. К тому же она все больше строила из себя недотрогу и ходила с гордым видом по школе: как же, ее провожают и носят портфель почти каждый день.
Я с ужасом думал, что не смогу выдержать еще два года школы и надо что-то предпринять.
И вот меня осенило: а не попробовать ли мне сдать экзамены экстерном за десять классов и поступать в этом году в Военно-медицинскую академию? Ведь все равно, когда ее закончу, уже достигну двадцати лет: мне вполне могут присвоить офицерское звание и отправить на службу в войска. Но еще практически каждый день думал о том, что я могу сделать, чтобы моя страна не развалилась, как это случилось в моей прошлой жизни. Думал о том, каким образом могу повлиять на власть имущих, чтобы они действовали в нужном направлении.
Проходили дни, а ответа на свои вопросы я не находил.
Я пытался вспомнить, с чего все началось и где та точка, при воздействии на которую можно было бы остановить процесс распада страны. К сожалению, я не мог делать никаких записей. Все выводы должны храниться в голове. Ведь если кто-то случайно прочитает такие материалы, меня поселят в психиатрической больнице, да и родственникам мало не покажется.
Сразу после майских праздников я постучался в дверь директорского кабинета. Услышав приглашение, зашел. Увидев меня, Исаак Наумович встал из-за стола:
– А, Сережа! Ну заходи, садись. Говори, с чем пожаловал, если смогу – помогу.
– Исаак Наумович, я хотел бы попробовать сдать экстерном экзамены за десятый класс. Я усиленно самостоятельно занимаюсь уже год и считаю, что с моими знаниями я вполне могу это сделать.
Директор долго задумчиво смотрел на меня:
– Сережа, может, ты объяснишь, для чего тебе это нужно? Если это достаточно серьезная причина, то об этом можно подумать, но если это просто твоя временная прихоть, то это совсем другое дело.
– Понимаете, Исаак Наумович, проблема в том, что я очень хочу поступить, как вы знаете, в Военно-медицинскую академию. Так вот сейчас там такой конкурс – двадцать человек на одно место. Вдруг я не смогу поступить сразу? И у меня в этом случае будет шанс поступать еще два года подряд. Если же я буду поступать после десятого класса, то у меня будет всего одна попытка, и на следующий год я пойду в армию. Я, конечно, не вижу в этом ничего плохого, но после трех лет службы в армии или четырех лет на флоте я сомневаюсь, что мои знания сохранятся в нужном объеме.
– Хм, действительно логично. Интересно, почему это не пришло в голову другим ученикам? Я прошу тебя не делиться своими соображениями с одноклассниками, иначе, боюсь, мне прохода не дадут. Я не думаю, что таких, как ты, желающих будет много, но не хочу, чтобы это было в порядке вещей. Но ты понимаешь, что тебе придется сдавать экзамены и за восьмой, и за десятый класс сразу?
– Да, разумеется, я все понимаю.
– Ну что ж, в виде исключения я поговорю в роно об этой проблеме. Если там пойдут навстречу, станешь сдавать экзамены за десятый класс. Но учти, все будет по-взрослому, экзамены ты сдаешь на хорошие отметки.

* * *

Уже заканчивался май. Теплым субботним вечером я шел в больницу. Сегодня мне позвонили и попросили выйти в ночь, так как Пелагея Игнатьевна заболела, а замену не смогли найти.
Когда я около восьми часов зашел в оперблок, там уже было пусто. Но через приоткрытую дверь было видно, что в сестринской горит свет. Когда я зашел, Таня, сидевшая на диване и читавшая книжку, приветливо улыбнулась:
– Ой, Сережа, как я рада, что сегодня ты со мной работаешь! Пелагея меня совсем заговорила в последнее дежурство. Все уже вымыто, и работы у тебя пока нет.
Она опять была одета в свой коротенький халат, из-под которого виднелись ее симпатичные ножки. Увидев мой ненароком брошенный туда взгляд, девушка не смутилась, а повернулась так, чтобы ее ноги еще больше открылись моему взору.
Как обычно, мы попили чаю. Потом я снова пошел в бельевую, где уселся шить на швейной машинке марлевые салфетки, а Таня возилась с инструментами, раскладывая их для стерилизации.
Я увлеченно занимался делом, когда она неслышно вошла в бельевую. Я почувствовал, что меня обнимают и к моей спине прижимается мягкая грудь.
– А ты симпатичный мальчик, – щекоча ухо дыханием, прошептала Таня. – Ты мне с первого дня понравился, такой ухоженный, аккуратный.
«Что за шутки? – подумал я. – Хочет, что ли, потренироваться на мне?» Я обернулся. Таня без улыбки смотрела на меня, в ее глазах были слезы. Неожиданно она резко развернулась и ушла. Где-то часов в двенадцать я спросил у нее, где можно поспать, ушел в указанную комнату и лег, не раздеваясь, на кровать.
Не успел я заснуть, как послышались легкие шаги. В комнату тихо вошла Таня и села рядом со мной на кровать. Затаив дыхание, я ждал, что она станет делать дальше. Через минуту почувствовал, что ее рука пробирается к моему органу, который в ту же секунду пришел в боевую готовность. Легко проведя по нему пальцами, она встала и, сняв халат, под которым ничего не было, легла рядом со мной.
– Люби меня, мальчик, – шепнула она.
Ну я ведь не железный… Гормоны юного тела сорвали все мои стариковские барьеры. Когда я вошел в нее, Таня охнула и изо всех сил прижала меня к себе. А я уже ничего не соображал, меня несло по волнам наслаждения еще и еще.
Когда я кончил в третий раз, Таня рассмеялась.
– Молодец, – сказала она, накинула халат и ушла к себе.
Утром Таня разбудила меня в шесть часов, чтобы я успел до восьми сделать влажную уборку, и была не очень разговорчива. Про то, что между нами было ночью, не было сказано ни слова.
Когда я в девять утра пришел домой, мама во время завтрака подозрительно долго меня разглядывала и наконец спросила:
– Ты ведь сегодня вдвоем с Таней Федоровой работал?
– Да, мама.
– Ну и как работалось?
– Да как обычно, срочных больных не было. Я шил салфетки часа два, а потом пошел спать.
– И больше ничего?
– Мама, а почему ты так интересуешься? Я не понимаю.
Мама вдруг смутилась:
– Да нет, я просто так спрашиваю.
Все понятно. Я, наверное, не первый соблазненный. Что уж там случилось у Тани в жизни, я не знаю, но ее взгляд в бельевой и полные слез глаза я не забыл.

* * *

Сидя у окна рейсового автобуса, я вглядывался в дождливое серое утро, подъезжая к пригородам Энска. В памяти вставали картины прошедшего бурного лета. Июнь и июль слились в один поток зубрежки.
Я учил школьные предметы так, как никогда не учил ни в этой жизни, ни в прошлой. Конечно, я знал много, гораздо больше, чем мои одноклассники, да и наши учителя. Но школьные-то знания давно остались на задних полках моей памяти, поэтому приходилось тщательно изучать все снова. С моей практикой это давалось гораздо легче, но не избавляло от необходимости читать учебники.
И вот наступил знаменательный день. Исаак Наумович все-таки выбил мне разрешение на сдачу экзаменов экстерном. Не знаю, чего это ему стоило, но он свое обещание выполнил.
Для одноклассников известие о том, что я буду сдавать экзамены экстерном за десятый класс, стало настоящим шоком. Парни, показывая на меня, частенько крутили пальцем у виска, дескать, совсем с катушек Андреев съехал. А Аня устроила настоящую истерику, назвала меня предателем, сказала, что я ее только дразнил эти два месяца, а теперь оставляю одну.
Тем не менее время шло. В июне я попросил в больнице оставить мне два-три дежурства из-за напряженного графика в школе. Ночью во время последнего дежурства в комнату снова пришла Таня. Она всю ночь не давала мне уснуть, шептала:
– Пожалуйста, люби меня, мой мальчик, – и плакала.
А утром я случайно услышал разговор двух наших санитарок. Пелагея Игнатьевна тихо говорила своей сменщице:
– Танька-то Федорова совсем с ума сошла, второй раз дежурствами меняется. Я в первый раз в толк не взяла, а сейчас поняла – она из-за Дашкиного сынка. Это ж надо, с дитем связалась.
Ее собеседница так же тихо отвечала ей:
– Ты что же, Пелагея, совсем ничего не знаешь? У Таньки же в прошлом году жених погиб, он ее каждый день с цветами встречал, уже и к свадьбе готовились. Я когда этого Сережку-то увидела, чуть не ахнула. Ведь они почти как братья-близнецы, только этот помоложе.
– Ой, бедная, и как же она теперь будет, – дрогнувшим голосом сказала Пелагея Игнатьевна и заплакала.
Увы, по-видимому, когда снова приходишь в этот мир, поневоле делаешь и новые ошибки. Мне тоже до слез было жалко эту умную красивую девушку, и я надеялся, что она сможет, как и большинство из нас, пережить свою потерю и начать все сначала.
Когда я пришел домой, мама почему-то еще не ушла на работу. Ее глаза были красными, как будто она только что вытирала слезы.
– Сергей, – сказала она, – нам нужно серьезно поговорить.
– Хорошо, мама, давай поговорим.
– Сергей, какие отношения у тебя с Таней?
– С какой Таней?
– Не строй из себя дурака, ты прекрасно знаешь с какой.
– Мама, у меня с ней нормальные отношения.
– Сережа, с сегодняшнего дня ты в больнице не работаешь. Не дури девушке голову, она только начала приходить в себя, мы ее полгода таблетками отпаивали. А тут ты. Я-то, дура, и не сообразила, что ты на этого Игоря как две капли воды похож, даже голосом. – И она снова заплакала.
– Мамочка, ну не плачь, пожалуйста. Ты ведь знаешь, что у меня последнее дежурство. Потом экзамены, а потом я уеду в Ленинград.
– Ну смотри у меня, чтобы в больницу ни ногой. Понял?
– Хорошо, мама, я все понял, в больницу ни ногой.
Две недели экзаменов слились в один длинный день. Я даже не мог остановиться и подумать о чем-то постороннем. Пару раз мне вообще пришлось сдавать по два экзамена в день. Несмотря на свою явную благожелательность, учителя, однако, спрашивали меня намного серьезнее, чем десятиклассников: те изумленно поднимали брови, когда слышали их дополнительные вопросы к билету, на который я отвечал.
Тем не менее все экзамены я сдал, и практически все на пятерки. Теперь у меня впереди маячила моя альма-матер из первой жизни – Военно-медицинская академия.

* * *

В июле я поехал в Ленинград. Отправляя меня, мама сто раз повторила, где и как себя вести. Я обещал тщательно следовать ее наставлениям и советам. Когда я с небольшим фибровым чемоданчиком выходил из квартиры, бабушка заплакала и несколько раз перекрестила меня.
Зайдя в вагон, я почувствовал себя словно дома. За свою жизнь я столько поездил по Союзу, что воспринимал вагон как что-то родное.
Со мной в купе ехали две пожилые женщины, которых моя мама тут же попросила присмотреть за мной до приезда в Ленинград, где эстафету примет моя тетка. Старушки свое обещание выполнили на сто процентов, и у меня не было никакого шанса выйти куда-нибудь без вопроса «Сережа, ты куда?».
Слава богу, эта поездка длилась всего лишь ночь. Если бы дольше, то, возможно, даже моего терпения могло не хватить на этих добровольных охранительниц.
Солнечным июльским утром на перроне Московского вокзала меня встречала тетя Нина, сестра отца. Она почти вытащила меня из дверей вагона и начала тормошить:
– Сережа, да я тебя еле узнала! Как ты вырос, уже выше меня на голову, а я помню, еще недавно играл в лошадок.
Тетка вежливо поздоровалась с моими попутчицами, поблагодарила их за присмотр, и мы на трамвае поехали домой. Я стоял и держался за ручку, прикрепленную ремнем к потолку, и вспоминал, как я раньше любил качаться на таких «качелях» во времена прежних поездок с родителями. Тетка жила в обычной коммунальной квартире на 4-й линии Васильевского острова, тогда еще тихом и спокойном районе Ленинграда.
Когда мы зашли в дом и начали снимать обувь, в длинном темном коридоре одна из дверей распахнулась и оттуда вышла простоволосая девушка в комбинашке, через которую просвечивали крупные ареолы сосков и темный треугольник лобка.
– О, какой мальчик симпатичный к нам приехал! Тебя как зовут?
– Лизка! Курва! – закричала моя тетка. – Сгинь с моих глаз! Сколько раз я тебе говорила – не выходи нагишом! Вывалила все титьки наружу, бесстыжая! Уйди, не смущай парня.
Девушка, подмигнув мне, ушла к себе в комнату, а тетка, продолжая ворчать, повела меня на кухню перекусить после дороги.
Кухня представляла собой большое помещение с обшарпанными стенами, покрытыми остатками когда-то блестящей масляной краски. По стенам стояли три газовые плиты, восемь столов по числу комнат, на каждом столе – набор посуды и керогаз, на случай если не будет газа. Здесь витал тот специфический запах питерской коммуналки, который преследовал меня затем многие годы жизни. И иногда, находясь за тысячи километров от Ленинграда и совсем в другом времени, при вдыхании похожего «аромата» я на долю секунды возвращался в темную коммунальную квартиру своего детства.
Мой отец был коренным ленинградцем, и до войны его семья жила на Лиговском проспекте. В сорок первом отец ушел на фронт, мой дедушка умер от голода во время блокады. Бабушка уехала в деревню к своим дальним родственникам. И после войны в квартире на Лиговке осталась жить только сестра отца, тетя Нина. В сорок седьмом или в сорок восьмом году моя тетя проснулась от странного шума и треска. Наученная блокадой, она за несколько секунд оделась и выскочила на улицу и вместе с такими же счастливчиками наблюдала, как их дом медленно разваливается на части, рассыпая балки и кирпичи почти до середины проспекта.
Через какое-то время ей выделили комнату в таком же старом доме, в почти такой же коммунальной квартире уже на Васильевском острове. Эту квартиру я знал хорошо, потому что вместе с родителями почти каждый год приезжал в гости. Тетка была очень озабочена моим образованием. Из-за этого дни каникул у меня сливались в сплошные походы в Эрмитаж, Кунсткамеру, Исаакиевский собор. К моему стыду, больше всего мое внимание в Эрмитаже привлекали мраморные статуи эротической направленности, а тетка как раз стремилась поскорее провести меня через такие залы.
Ее соседом по квартире был пожилой администратор цирка, и у нас всегда имелись билеты на лучшие места. В те годы билеты в цирк было не так-то просто достать. Однажды я сидел в первом ряду и, открыв рот, смотрел на Эмиля Кио, который в тот момент казался мне настоящим волшебником. А когда он поджег занавеску, за которой стояла девушка, только рука тетки удержала меня от того, чтобы не выпрыгнуть на арену и не проверить обгорелый каркас клетки.
А кукольный театр, где я в первый раз увидел постановку «Руслан и Людмила»!
Балет «Золушка» в Мариинке вообще произвел на меня неизгладимое впечатление. Мне в то время было уже десять лет, и я неоднократно бывал с родителями на балете в нашем городе. Но там это все не было таким ярким, праздничным. Когда на сцену полетели букеты цветов и раздались крики «браво», я оказался в полной растерянности. В нашем городе это не было принято. Все сидели молча и лишь к концу действия хлопали в ладоши.
Вечером я бродил по широкому коридору квартиры, и периодически кто-нибудь из соседей зазывал меня в гости. Там на старинных комодах стояли дореволюционные фотографии. Бабушки-соседки, глядя на них, вытирали глаза и говорили:
– Как при царе было хорошо!
Надо сказать, в этой квартире все соседи относились достаточно доброжелательно друг к другу. За все годы я не слышал там ни одного скандала.
Вот и сегодня мы сидели в тишине вдвоем за теткиным столом, и я с удовольствием поедал пироги и пирожные, запивая все это великолепие чаем.
– Тетя, – спросил я, – а кто эта девушка, которая выходила в коридор? Я ее раньше что-то не видел.
Тетка несколько секунд с возмущенным видом оглядывала меня и наконец изрекла:
– Не зря мне Даша писала, что за тобой глаз да глаз нужен. Сам от горшка два вершка, а уже девки на уме. Тебе учиться надо, а не на девок заглядываться.
Но потом, сменив гнев на милость, снисходительным тоном сообщила:
– Да это к соседке нашей Тамаре Ивановне племянница Лиза из Псковской области приехала. Голодновато там у них, особенно в прошлом году было, помнишь ведь, что происходило. Учится на вагоновожатую в трамвайном депо.
Еще бы я не помнил, что было в прошлом году. В сентябре тысяча девятьсот шестьдесят третьего года у нас в городе внезапно исчез из продажи белый хлеб, а черный начали сначала отпускать по буханке в одни руки, а потом и вовсе сделали по талонам. Никто, конечно, никому не объяснял, почему или из-за чего это произошло. Лишь шепотом передавали друг другу, что в стране сильный неурожай зерновых. Зато хорошо помню, что когда я пришел из школы домой, то мы пошли всей семьей в магазин и закупили там столько манной крупы, сколько смогли унести. Целый год бабушка, промолов эту крупу на мясорубке, пекла из нее булочки и пироги. А мы с Лешкой стояли каждый день по два часа в очереди, чтобы купить две буханки черного хлеба. Через полгода все-таки правительство в достаточно большом количестве закупило канадской пшеницы, и накал социального напряжения был снят.
– Ну, тетя! Что у вас с мамой все разговоры про одно и то же? Я же просто так спросил.
– Ничего просто так не бывает, Сережа. Если спросил, значит, заинтересовался. Не нужна тебе такая, шалава она. Одни только танцы и парни на уме, вон уже совсем без трусов по дому ходит. Я Тамаре Ивановне сегодня в красках все расскажу, пусть-ка она хвост ей надерет.
После завтрака мы пошли в комнату, где я приготовил документы для сдачи в приемную комиссию ВМА. Перекладывая документы, я еще раз вспомнил, как они мне достались. Для поступления пришлось принести две характеристики – от директора школы и от комсомола. Исаак Наумович охарактеризовал меня следующим образом:
«Андреев Сергей Алексеевич родился 15 декабря 1948 года в семье военнослужащего в г. Владивостоке.
Отец – кадровый офицер Советский армии, ветеран войны, фронтовик, коммунист с 1942 года. Мать – медицинский работник, коммунист с 1945 года.
Сергей Алексеевич за время учебы в школе № 2 города Энска показал себя прилежным учеником, ответственно относящимся к учебе и порученному ему делу. Андреев активно участвовал в общественной жизни школы, регулярно проводил политинформации. Является комсомольцем с 1963 года. Андреев верен линии партии и предан идеям построения социализма в нашей стране. Проявил отличные знания и смог сдать экстерном экзамены за десять классов.
Администрация школы рекомендует Андреева Сергея для поступления в Военно-медицинскую академию как достойного кандидата, способного в дальнейшем с пользой для страны распорядиться полученными знаниями».
К сожалению, получить подобную характеристику от Наташки Осиповой было просто невозможно. Наташка, уж не знаю почему, невзлюбила меня с момента моего появления в первом классе. Когда моего отца перевели в Энск и мы приехали вместе с ним, учебный год был в разгаре. Меня привели в класс и попытались посадить с Наташкой, но я, увидев ее длинный нос, что-то сказал по этому поводу и сел к Ане Богдановой. Наверное, корни неприязни Наташки ко мне связаны с этим случаем.
Поэтому я решил даже не утруждать себя беседой с ней, а пошел за характеристикой к комсоргу школы, десятикласснику, который неровно дышал к Маше Сидоровой. Естественно, характеристика мне была дана в самых лестных выражениях.
Узнав об этом, Наташка долго брызгала слюной, кричала, что так этого не оставит, но в конце концов заглохла.
Собрав документы, мы вместе с теткой вышли на улицу и направились к Среднему проспекту, чтобы на трамвае доехать до улицы Профессора Лебедева, где находилась приемная комиссия ВМА. Пока мы шли по 4-й линии, я разглядывал город.
По сравнению с две тысячи четырнадцатым годом в Ленинграде было несравненно лучше. Улицы были выметены и вычищены, а дворники в форме и с бляхами на груди все работали, пытаясь вымести несуществующие соринки. Мне навстречу шло множество людей, и в них было некое отличие от людей того времени, в котором я жил. Это были люди, знающие себе цену, уверенные в завтрашнем дне, в том, что никто не выгонит их с работы, не отберет квартиру, а если даже что-то случится, то государство со всей силой закона за них заступится. Никто из них не торопился с загнанным озабоченным видом на работу, как в наши дни торжествующего капитализма.
Большинство прохожих – коренные жители, это заметно по их спокойному виду и разговорам без матов и выкриков. Даже стайки подростков, периодически попадавшиеся навстречу, разговаривали тихо и не приставали к окружающим. Боже мой, дойдя до остановки трамвая, я так и не увидел ни одного милиционера. Ни одного нищего, ни одной бабульки с протянутой рукой. И почти ни одного кавказско-азиатского лица. Зато военных на улице было много. В основном старшие офицеры от майора и выше, они с тяжелыми портфелями целеустремленно двигались по своим делам.

* * *

Из приемной комиссии я возвращался далеко не в таком радужном настроении. Документы у меня не приняли. Председатель комиссии, пожилой подполковник медицинской службы, внимательно ознакомился с моими данными и сообщил:
– Молодой человек, я не могу разрешить комиссии принять ваши документы. Вы, к сожалению, не подходите нам по возрасту. Об этом четко сказано в правилах приема в академию. Мне нравится ваша настойчивость, и результаты у вас впечатляющие, так что приезжайте к нам через два года, и мы с удовольствием дадим вам право принять участие во вступительных экзаменах. А пока отправляйтесь домой и готовьтесь к следующему поступлению в шестьдесят шестом году.
Пока мы ехали обратно, я лихорадочно перебирал варианты и искал выход из положения, а тетя Нина тихо хлюпала носом, искренне переживая за мои дела.
Неожиданно я подумал: «А почему я должен в точности повторять свой путь первой жизни?» Ведь в нашем городе есть университет. Пусть он и несравним со столичными, но медицинский факультет там есть, и уже несколько лет.
Тем более что шансы поступить в местный вуз у меня будут намного выше.
После этого настроение мое немного улучшилось. Я предложил тете Нине по дороге выйти на площади Восстания и купить билет мне обратно домой на Московском вокзале.
Когда мы пришли на вокзал, увидели табличку «На город Энск все билеты проданы». Но, отстояв длинную очередь в кассу, мне удалось купить билет в общий вагон на завтра.
Когда мы оказались дома, было уже около пяти часов пополудни. Расстроенный сегодняшними приключениями, я прилег отдохнуть, а тетя Нина стала собираться в ночную смену. Она, как и моя мама, работала медсестрой. Где-то около семи часов вечера тетка показала мне, где взять ужин, и ушла. Я лежал и читал книгу, когда в дверь постучали. Я крикнул:
– Войдите!
Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула новая соседка Лиза.
– Послушай, – прошептала она, – твоя тетка уже ушла?
– Да, уже с полчаса.
– Это хорошо, а то она меня невзлюбила с чего-то. Тебя как звать-то?
– Меня – Сергей.
– Серый, значит. Слушай, Серый, я с учебы пришла и бутылочку вина принесла. Составишь мне компанию? А то одной скучновато.
Не особо раздумывая, я согласился. Как раз в тему. Хоть стрессы свои немного сниму.
– А как же Тамара Ивановна? – тут же спохватился я.
– Да не бойся, тетка придет только около часа ночи, она сегодня во вторую смену работает.
В соседней комнате сразу чувствовалось, что у Тамары Ивановны появилась молодая соседка. По всему помещению плыли запахи духов «Красная Москва», «Сирень», на балконе сушилось женское белье.
Я сел за круглый стол, стоявший посреди комнаты и покрытый белой скатертью, а Лиза с заговорщицким видом вытащила из-под него бутылку вина. Я посмотрел этикетку, и она сразу пробудила во мне океан воспоминаний из первой жизни. Красный вермут по девяносто две копейки, который продавался в любом плодоовощном магазине. Это было первое вино, которое я попробовал.
Когда я учился в седьмом классе, на Восьмое марта девочки решили, что надо устроить настоящий вечер. Они полдня сидели в классе домоводства и готовили деликатесы, а мы, вместо того чтобы помочь им, бегали по магазинам и искали взрослого помощника для закупки спиртного. Такого помощника, конечно, нашли и на все деньги, что у нас были, купили красного вермута. Сидя в школьной теплице, пили этот вермут прямо из горлышка.
Когда мы приперлись к девчонкам, те вначале радостно встретили нас, но, когда увидели, что половина парней пьяные, их энтузиазм резко увял. К счастью, опьянение от вина оказалось не сильным, и через час мы уже вполне связно смогли поздравить одноклассниц с праздником. Конечно, за исключением особо напившихся товарищей.
Пока я откупоривал бутылку, Лиза накрыла на стол – нарезала два плавленых сырка, на тарелку положила несколько вареных яиц, в хлебнице принесла несколько кусочков черного хлеба, поставила два граненых стакана. На мое робкое замечание использовать рюмки она бодро ответила словами известного героя:
– А что тут пить-то?
Я разлил по четверти стакана вермута, и мы, звонко чокнувшись, залпом выпили эту кислятину.
– Да ты пьешь, как мой брательник, – удивилась Лиза. – Только ему уже за тридцать, а ты совсем пацан. Когда научился-то?
И меня еще спрашивают, когда я научился! Чего я только не попробовал в своей жизни во Вьетнаме, в Анголе, на Кубе… Но, наверное, больше всего было выпито обычного медицинского спирта. Как правильно сказал русский народ: «Быть у воды – и не напиться?» Сколько людей переходило по вечерам ко мне – сначала полковому врачу, затем начальнику медсанбата, а позже ведущему хирургу госпиталя. И у всех была примерно одна фраза: «Слышь, Алексеич, у тебя спиртику грамм двести не найдется?»
А спирт в полковом НЗ был крайне необходим. Особенно он был нужен, если у нас в гарнизоне развертывалась учебная часть для призыва так называемых партизан. Мужики, привыкшие каждый день пить приличное количество водки, попадали в палатки в глухом лесу, и у некоторых из них на третий-четвертый день развертывалась классическая картина белой горячки: бред, неадекватное поведение. А чем прикажете их лечить? В лесу ведь нет наркологического диспансера, и тут палочкой-выручалочкой становился спирт. Введешь внутривенно граммов двадцать, и через пару минут пациент, только что находившийся в жутком бреду, спокойно засыпал с доброй улыбкой на лице.
После второй четверти стакана язык и так не молчавшей Лизы развязался еще больше. Она со слезами на глазах рассказывала о жизни в деревне. Сообщила, что в городе ей пока очень не нравится. Люди на улице не здороваются, она никого не знает, а Тамара Ивановна только и мечтает о том дне, когда племянница закончит учебу и ей дадут место в общежитии. Что мужики в депо постоянно пристают со всякими предложениями, а ей это совсем не нужно. А она вообще, может, не хочет быть вагоновожатой, а хочет быть артисткой.
– Вот посмотри, какая у меня фигура!
С этими словами Лиза ловко сдернула блузку и юбку, оставшись в бюстгальтере и трусиках.
– Вот посмотри, посмотри, – говорила она, снимая оставшиеся тряпочки.
Она стояла передо мной, смотря в лицо и улыбаясь. К моему удивлению, я совсем не чувствовал желания. Ночь с Таней еще была жива в моей памяти, и мне не хотелось портить это воспоминание.
– Лиза, прошу тебя, пожалуйста, оденься, не надо так себя унижать.
– Вот еще один учитель на мою голову, – громко сказала девушка, натягивая обратно свои тряпки. – Все учат, учат, хоть бы кто-нибудь помог!
И она заплакала.
– Лиза, ну что ты плачешь? Скоро у тебя будет профессия. Может, и не та, какую бы ты хотела, но ведь все в твоих руках. И если ты будешь упорна, то сможешь добиться многого. А сейчас давай лучше прогуляемся по набережной, я расскажу тебе о Ленинграде.
И мы с Лизой до одиннадцати часов гуляли по набережной на Стрелке Васильевского острова, смотрели в прозрачную воду Невы около сфинксов, где на глубине около двух метров сверкали монетки, брошенные на память.
Когда мы в легком сумраке начинающихся белых ночей, сквозь окно освещавших подъезд, подошли к дверям квартиры, Лиза тихо сказала:
– Спасибо, – и убежала к себе в комнату.
А я пошел спать.

* * *

Утром меня разбудила тетя Нина. Она пришла уставшая и, позавтракав со мной, легла в постель, сказав, что была тяжелая смена.
Я отправился по магазинам. К сожалению, только в двух городах Советского Союза в те времена можно было достаточно свободно купить различные деликатесы. Помнится, уже несколькими годами позже загадывалась загадка: «Длинная, зеленая, пахнет колбасой». Ответ: «Поезд из Питера». И я не мог упустить такой шанс – приехать домой с деликатесами из Ленинграда.
В первую очередь я направил свои стопы на Невский проспект в магазин «Восточные сладости», чтобы купить свою любимую косхалву. Затем мне непременно надо было побывать в Апраксином переулке, где под сенью колонн Гостиного Двора скрывались продавцы «костей», то есть записей иностранных исполнителей, сделанных на использованной рентгеновской пленке, из-за чего и пошло название «кости». Мне эта лажа теперь вроде ни к чему, но я купил несколько пленок для Лешки.
Но самый классный поход был на огромную барахолку. Никогда ни до, ни после я не видел такой барахолки: она начиналась на углу Лиговского проспекта и Обводного канала и тянулась на сотни метров вдоль. Чего там только не было! Вот здесь было все разнообразие людских типажей. Фильмы, которые я смотрел впоследствии, лишь в малой степени отражают, что творилось там на самом деле. А теперешняя известная барахолка на «Удельной» не идет ни в какое сравнение с этим уникумом.
Но меня интересовало одно: рыболовные принадлежности для себя и моего отца. Все, что нужно, я быстро и дешево купил в ряду, где стояли специалисты по таким товарам. Тут можно ходить часами, рассматривая диковины, которые там продавались, но, к сожалению, у меня не было денег на все это. Да и карманники не дремали.
Купив все, что хотел, вернее, то, на что хватило моих скромных средств, я направился домой на Васильевский остров.
Вечером тетя проводила меня на поезд, где я, положив свой фибровый чемодан под голову, благополучно улегся на третью полку, чтобы не мешать пассажирам внизу играть в карты, и проспал всю ночь до приезда в Энск.
Дома меня не встречали фанфарами. Тетя уже успела прислать телеграмму обо всех моих приключениях. Мама почти сразу ушла на работу, бабушка отправилась в магазин, Лешка был в деревне у бабушки. Ну а я понес документы в приемную комиссию университета. Когда я вышел, посмотреть на меня сбежались все члены комиссии: всем было интересно, что это за вундеркинд появился в нашем городе. К моей радости, при сдаче документов никаких проблем не возникло, и, уточнив дату начала вступительных экзаменов, я отправился домой.
Когда я подошел к подъезду, приметил худенькую фигурку Ани Богдановой.
Ну все, попал.
Не говоря ни слова, Аня завела меня в подъезд и бросилась на шею. Она крепко прижималась ко мне и вымочила слезами всю мою рубашку. Сбивчиво, периодически всхлипывая, девочка говорила и говорила:
– Сережа, прости меня, пожалуйста, я тебя сильно обидела, я знаю! Я все рассказала бабушке: как мы с тобой целовались и что я тебе наговорила много плохих вещей, когда узнала, что ты уходишь из школы. Бабушка сказала, что я глупая девчонка, которая ничего не соображает, и что хоть она видела тебя всего один раз, но точно знает, что такой человек, как ты, никогда не сделал бы мне ничего плохого. Она посоветовала извиниться перед тобой.
Анины рыдания постепенно усиливались и уже переходили в истерические, несмотря на все мои попытки успокоить ее. В этот момент в подъезд зашла мама. Увидев происходящее, она гневно закричала:
– Сережа, что тут происходит? Зачем ты обидел Аню?
– Мама, я ничем ее не обидел. Это она пришла ко мне, чтобы извиниться за свое поведение. Я, собственно, не успел еще ничего сказать, а она уже вся в рыданиях.
Продолжая неодобрительно на меня смотреть, мама взяла Аню за руку и повела к нам. Когда мы зашли в квартиру, Аня с моей мамой и бабушкой скрылись в бабушкиной комнате. Через полчаса они вышли втроем, и Аню было не узнать: слезы высохли, волосы расчесаны и снова заплетены в косу. И она была в мамином халате, который ей, кстати сказать, очень шел.
– Сережа, – торжественно начала мама под одобрительное кивание бабушки.
– Аня нам все рассказала, и мы считаем, что не она, а ты должен пообещать, что никогда не будешь обижать ее. Ты не должен был неожиданно говорить ей, что оканчиваешь школу и едешь учиться в другой город. Так с друзьями не поступают. А сейчас мы будем все вместе пить чай, и Сережа поделится с нами и с Аней своими планами.

* * *

Примерно в это же время в маленьком одноэтажном домике, где жила Аня, проходил следующий разговор. За обеденным столом сидели две женщины, мать и дочь.
– Мама, – спросила младшая, – а где сегодня Аня?
Старшая, Наталья Ивановна, бабушка Ани, улыбнулась:
– Пошла извиняться за свои слова.
– Это еще перед кем?
– Перед кем, перед кем, перед своим другом Сережей Андреевым.
– Да они вроде и не ссорились. Анька мне в последнее время все уши прожужжала, какой Сережа хороший, аж завидки берут.
– А ты знаешь, что она мне сегодня выдала? Оказывается, они целовались во время субботника, да он ее еще и лапал где не надо.
– Ах, негодник! Ну сегодня я Дашке все расскажу про ее сыночка, пусть узнает, кого вырастила. А Анечка-то бедная с чего тогда пошла извиняться?
– Надюша, а ты не припомнишь, кого это я крапивой по голой заднице с сеновала выгоняла? По-моему, та девочка только седьмой класс закончила, да и было это не так давно, где-то году в сорок седьмом.
– Ну, мама, ты вспомнишь! Тогда ведь совсем другое время было. И потом, это же был мой муж!
– Нет уж, дорогая, мужем он тогда еще не был. И от моей крапивы тоже со спущенными штанами удирал.
Обе женщины, вспомнив это событие, начали со смехом вспоминать подробности той погони. Посмеявшись, они вернулись к прежней теме.
– Надя, ты знаешь, я ведь всю жизнь работала в школе. Так вот, я такого парня не видела никогда. Очень целеустремленный. Похоже, уже в этом возрасте знает, чего хочет от жизни. Если у них с Анютой в дальнейшем сладится, она будет за ним как за каменной стеной, попомни мои слова.

* * *

После чаепития фон настроения в нашей компании улучшился. Особенно обрадовалась Аня, когда узнала, что я буду учиться в нашем университете и никуда не уеду.
Посидев еще немного, она засобиралась домой. Естественно, я пошел ее провожать. Мы долго гуляли у реки, несколько раз поцеловались, причем Аня, похоже, делала это с большим удовольствием.
Вернулся домой я уже под вечер. Когда зашел в комнату, там сидела мама.
– Сережа, и в кого ты у меня такой? Тебе же только в декабре будет шестнадцать, а по тебе уже девки сохнут.
Тут в разговор вмешалась бабушка:
– В кого, в кого – в отца своего, такой же кобель. Ты, Дашка, вспомни, сколько у тебя в госпитале раненых было – тысячи! За тобой мужики табуном ходили, а ты ведь Лешку выбрала.
– Сережа, я тебя очень прошу, не обижай девочку. Ты сам это затеял, я ведь все вижу. Так что теперь только попробуй ее огорчить – получишь от меня по полной.

* * *

На следующий день я долго нежился в постели. За последние три месяца такое бывало нечасто. До экзаменов оставалась еще неделя, знания уже крепко уложились в голове, и я был в раздумьях, что предпринять в эти дни. Внезапно раздался звонок в дверь, вернее, два коротких. Я с волнением понял, кто это может быть. В коридоре уже послышались торопливые шаги моей мамы, а затем раздались радостные возгласы. Я вскочил и как был – в трусах и в майке – тоже ринулся в прихожую. Увидев меня, отец, а это был он, выпустил маму из объятий и посмотрел на меня:
– Ну ты и вымахал, Сергей! Еще пара сантиметров – и меня начнешь перерастать. Ну иди ко мне, сынок. – Он крепко меня обнял.
При взгляде на него я вспомнил будущее, когда отец, ветеран войны, одиноко доживал свои годы в этой квартире. Я в это время еще служил и не мог часто навещать его, Лешка совсем пропал со своей торговлей и также не мог уделять ему внимания. Да он никогда и не требовал ничего. Пока позволяло здоровье, активно участвовал в работе ветеранских организаций, а потом уже больше сидел дома: военная пенсия все-таки позволяла ему жить более свободно по сравнению с другими стариками. Но его, как и всех ветеранов, подкосила перестройка. А когда началась эпидемия выхода из партии и примазавшиеся карьеристы сжигали партбилеты, он совсем сдал. Ему, вступившему в партию в самое тяжелое время войны и знавшему, что звание коммуниста не несет ничего, кроме перспективы первым сложить голову за Родину, было до слез обидно смотреть на всю эту вакханалию. Наверное, из-за этого он тихо умер в начале тысяча девятьсот девяносто четвертого года.
А сейчас я смотрю на него, полного сил, живого и здорового, с уже двумя звездами на погонах.
– Папа, да ты уже подполковник! – воскликнул я.
– Не уже сынок, а еще только. Ты же знаешь, сколько я служу.
Но тут нас прервала мама:
– Так, мужчины, быстро один одеваться, другой – переодеваться, у нас сейчас будет праздничный завтрак. Надо отпраздновать папин приезд и звездочки.
Отец переоделся и медленно начал распаковывать чемоданы. Мне пришлось имитировать любопытство мальчишки, ожидающего отцовских подарков. Первым отец извлек подарок для мамы и надел ей на шею роскошное по тем временам ожерелье из черного чешского стекла. Затем достал платок бабушке. С огорчением узнав, что Лешка в деревне, извлек большой деревянный ящик с набором столярного инструмента. А затем вручил два свертка мне:
– Ну, Сережка, ты в этом году удивил меня так удивил. Вот держи, специально для тебя у моряков купил.
И он протянул мне американский фонендоскоп и изящный неврологический молоточек.
Вот это подарок!
На меня с таким фонендоскопом и молоточком, если поступлю, будет смотреть весь факультет. Наверняка появится куча преподавателей, которые станут долго объяснять, что студенту младших курсов такой фонендоскоп вроде бы и ни к чему. А вот у него есть старый надежный советский… И не буду ли я настолько добр, чтобы поменяться этим инструментом…
– Так что после таких подарков только попробуй не поступить, живо покатишь в военное училище, – в шутку пригрозил отец.
Мы долго сидели за завтраком, а потом я перетаскивал наше с Лешкой шмотье в бабушкину комнату, потому что, пока отец был дома, они с мамой спали в нашей комнате – самой звукоизолированной в квартире.
Я договорился с отцом, что послезавтра мы поедем на рыбалку к бабушке в деревню, там отец и вручит ей и Лешке свои подарки. Отец очень удивился моему желанию. Он думал, я буду зубрить учебники до последнего, но я уже так назубрился, что смотреть на них не могу. К тому же я прекрасно знал, что переключение внимания весьма способствует отдыху головного мозга и как следствие приводит к лучшим результатам при сдаче экзамена.
Усевшись в рейсовый автобус, вооруженные кучей удочек и рюкзаками, мы отправились в деревню.
Бабушка, переехав из Питера в сельскую местность, очень быстро приобрела вид обычной деревенской старушки, даже разговор у нее изменился. Жила она теперь одна в просторном двухэтажном доме. Когда-то в этом строении жила большая крестьянская семья, наши предки. Да в этой деревне вообще все дома были просторные, на Севере России всегда строились основательно.
Люди вели хозяйство, сеяли зерно, сажали картошку, а на зиму мужская часть семейства уходила в Петербург на заработки. Революция и война все изменили, деревня потихоньку вымирала. Этому способствовала и коллективизация, ведь здесь практически не было бедных хозяйств. Поэтому и раскулачили почти всех. В деревне оставались лишь единицы. Бабушки коллективизация не коснулась, к тому времени она была уже представителем пролетариата. А вот многие ее родственники попали под этот каток.
Сейчас в деревне был небольшой колхоз, который, надо сказать, влачил жалкое существование. Машинного парка почти нет, два или три старых трактора, а мелкие агрегаты – сеялки, веялки, плуги и тому подобное – были еще из тех, что конфисковали у крестьян в период раскулачивания. В основном все работы и перевозки производились на лошадях. В колхозе имелась конюшня, куда мы с Лешкой и деревенскими парнями любили ходить. Помогали всегда пьяному конюху Тойво чистить животных, запрягать их в телеги. А больше всего любили, взгромоздившись с перегородки денника на спину лошади, скакать верхом, отбивая все, что можно, пока не полетишь кубарем на траву.
Когда мы подошли к дому, оттуда выскочил растрепанный Лешка.
– Ура, папа приехал! – заорал он и бросился на шею к отцу.
Пока отец с Лешкой тормошили друг друга, на крыльце показалась бабушка. Она подошла к нам и, обняв отца, со слезами на глазах сказала:
– Ну здравствуй, сынок, вот и еще раз удалось свидеться.
Все вместе мы пошли в дом, где сразу же были усажены за стол. Еда у бабушки была немудреная: картошка в мундире, молоко и немного сметаны. Ну и, конечно, калитки – пирожки с открытым верхом из ржаной муки с картошкой и пшеном.
– Ты что, мама, корову никак завела? – спросил отец.
– Да что ты, господь с тобой, – удивилась бабушка. – Куда мне с коровой-то справиться. Это я у соседки беру, у нее одна корова на всю деревню. С фермы молоко нам не продают, сразу в город увозят.
Немного погодя, когда мы поели, отец открыл чемодан, и процедура выдачи подарков началась снова. Лешка, прижав к груди коробку с набором инструментов, убежал в сарай, пристроенный к дому, и скоро оттуда послышались удары молотка. А бабушка, накинув платок на плечи, прихорашивалась около зеркала. Отец, улыбаясь, наблюдал за ней, сидя на лавке у стола. Скоро между ними разгорелся спор, который начинался каждый раз, когда отец приезжал в отпуск.
– Мама, тебе не надоело в деревне? Сидишь тут одна, как сыч, зимой ни тропинки, ни света. Даже радио нет. Дизель и тот только до одиннадцати свет дает, да и ломается чуть ли не каждый день. А в Ленинграде Нинка одна живет, и комната такая большая. Ехала бы ты к ней. Она только рада будет, сколько мы уже по этому поводу разговаривали.
– Даже и не уговаривай. Здесь родилась, здесь и умру. Вот если только ноги носить не будут, тогда, может, и соглашусь.
Подобный разговор все продолжался, и я решил выйти прогуляться. Деревня стояла на длинном мысу, глубоко вдававшемся в озеро, раскинувшееся на тридцать километров, так что противоположного берега не было видно. Стояла ясная погода, дул легкий ветерок, отгоняя надоедливых комаров, в небе щебетали ласточки. Я шел к песчаному пляжу в полной расслабухе.
На пляже обнаружил пару знакомых парней, с которыми в прошлом году вместе таскали яблоки из колхозного сада и катались на лошадях. Мы пару раз окунулись в теплую парную воду, а потом сидели на камнях и вели неспешный разговор о всяких мальчишеских делах.
Потом я так же неторопливо побрел домой. Разговор отца с бабушкой уже закончился, и она хлопотала у плиты, готовя ужин. Лешка в сарае колол дрова, а отец, разложив все наши рыбацкие принадлежности на большом кухонном столе, готовил снасти к завтрашней рыбалке.
– Сережка, ты как раз кстати. Вот тут у меня бутылочка есть, – он подал мне четвертушку водки, которая производилась в нашем городе и которую проезжавшие через наш город транзитные пассажиры называли «энский сучок», – сходи к Тойво, отдай и попроси, чтобы дал нам завтра лошадь с телегой на сутки.
Когда я пришел к Тойво, тот как раз пребывал в хорошей похмелюге. Он сидел в каморке при конюшне.
– А, Сергей! Тафно приехал? А я фот болею. – Он посмотрел на меня воспаленными глазами.
– Тойво, отец просил завтра телегу с лошадью дать нам на денек, у вас ведь сейчас нет никаких особых работ.
Я протянул ему четвертушку.
Конюх трясущимися руками схватил бутылку, ловко ее откупорил и, запрокинув голову, быстро высосал все содержимое прямо из горлышка.
Буквально через пару минут передо мной стоял совсем другой человек. Исчез тремор, глаза смотрели спокойно и уверенно.
– Перетай отцу, что зафтра вам запрягу Зорьку, она смирная совсем, прихотите часиков в семь утра, все бутет стелано.
Вернувшись домой, я доложил отцу, что все в порядке, и сел помогать ему готовить мушек для завтрашней рыбалки. Местные, конечно, такой рыбалкой не заморачивались: они просто ставили сети и снимали улов, который в те годы практически не продавали. Рыбу покрупнее употребляли в уху и жарили, а мелкую сушили в русской печке и варили из нее уху зимой.
Мы же собирались ловить рыбу на порожистой речке, вытекающей из озера. В те годы там все лето, как правило, шел молевой сплав леса и поставить сети в реке было невозможно, а вот удочкой удавалось поймать очень даже неплохо.
Приготовив снасти и поужинав, мы легли спать. На улице стояла полнейшая тишина, не слышно было даже собачьего лая. Мы спали как в раю.
Утром я проснулся, как ни странно, первым и разбудил отца. Он удивленно посмотрел на меня:
– Однако растешь.
Сразу же встала и бабушка приготовить нам завтрак. Съев яичницу и выпив по стакану чая из самовара с парой ломтей домашнего хлеба, мы втроем, взяв свои манатки, отправились на конюшню. Тойво свое слово сдержал: у конюшни нас уже ждала телега с пуком сена, кинутым поверху, и запряженной Зорькой.
– Кута поетете? Езжайте на Терви Коски, там хорошо хариус брал.
Поблагодарив за совет, мы кинули вещи в телегу и отправились в путь по старой лесовозной дороге.
По дороге распевали песни. Особенно старался Лешка. Мы с отцом, слушая его рулады, обменивались улыбками, иногда морщились. Но прерывать такое энергичное исполнение было бы грешно, и мы терпели его безголосое пение до самой цели нашего путешествия.
Свернув на небольшую поляну рядом с рекой, откуда уже был слышен рев порога, остановились. Отец быстро распряг лошадь и, ловко спутав ей ноги веревкой, отправил пастись.
– Учись, Сережка, пока я жив.
– Да я и так все это умею! – возмущенно произнес я.
Затем мы быстро собрали удочки, набрали под камнями на берегу ручейников и полезли в порог.
Не успел я забросить удочку, как на крючок сел здоровенный хариус. Поводив его немного, я прижал его к себе. Переливающийся на солнце хариус был очень красив. Гордо показав улов отцу и Лешке, только подходящим к берегу, я кинул рыбину в сумку и продолжил ловлю. Не успел я и пару раз перезакинуть наживку, как взял второго такого же.
С берега раздались возмущенные голоса:
– Сережка, оставь и нам хоть что-нибудь!
Наконец мы все распределились по порогу, и началась настоящая ловля. Периодически из-за проплывающих бревен приходилось ее прекращать, но затем партия леса проходила, и можно было снова ловить. Мы закончили рыбалку около четырех часов дня и вернулись на поляну, где отец всем быстро нашел работу. Лешка разжигал костер, я побежал к реке чистить рыбу для ухи, а отец осуществлял общее руководство и накрытие на стол.
Через пятнадцать минут у нас горел костерок, на котором закипала вода для ухи и чая, рядом была расстелена плащ-палатка, где были выложены вареные яйца, первые бабушкины огурцы, черный хлеб, сахар, соль и пакет пряников. Еще через двадцать минут, расположившись вокруг плащ-палатки, мы хлебали вкуснейшую уху из только что пойманных хариусов.
После еды прилегли отдохнуть. Я бездумно смотрел в голубое небо, по которому изредка пробегали легкие белые облачка, слушал шум бегущей воды, и хотелось, чтобы эти минуты длились и длились.
– Папа, можно я пойду искупнусь? – спросил Лешка.
– Давай, только далеко не заплывай. Вон там, у берега.
Я продолжал бездумно смотреть в небеса, когда рядом тяжело вскочил отец и побежал к воде. Я тоже вскочил и, не понимая, в чем дело, побежал следом за ним. У спокойной речной заводи, отделенной полосой песка и камней от основного течения, на берегу сидел Лешка, держался рукой за рассеченную сбоку правую ступню и глядел, как из раны льется кровь. Когда я подбежал, отец пытался куском портянки забинтовать ногу.
– Папа, не надо так делать. Давай мы унесем Лешку на телегу, и там я просто зашью ему рану.
Отец недоверчиво посмотрел на меня:
– Ты зашьешь? И чем?
В ответ я показал ему иголку с ниткой, прикрепленную за отворотом моей куртки. Мы быстро отнесли Лешку на телегу, где я обработал иголку и кусок лески из флакона йода.
– Ну потерпи чуть-чуть, братец, – сказал я и быстро стянул края раны четырьмя швами. Обработав кожу вокруг остатками йода, забинтовал ранку узкой полоской материи, оторванной от рубашки.
Да, с рыбалкой придется завязывать. Хорошо хоть прибыли не на своих двоих. Мы собрали все свои причиндалы и отправились домой. Возвращение наше было, увы, не триумфальным. Правда, Лешка ближе к дому уже не жаловался ни на что и все порывался пройтись рядом с телегой.
Под оханье бабушки я снял с Лешкиной ноги тряпку, снова обработал шов йодом и перевязал стерильным бинтом, который был в запасе у бабушки. И попросил ее вызвать фельдшера, чтобы брату сделали противостолбнячный анатоксин. Отец в это время вернул в конюшню телегу с лошадью. Вечером Лешкино самочувствие оставалось нормальным, спал он спокойно, а утром его рана уже не внушала никаких опасений: края были чистые, без отека и красноты. Успокоившийся отец даже пошутил:
– Может, Сережа, тебе и не надо учиться на медфаке своем? У тебя и так все неплохо получается.
Через час старичок-фельдшер, приехавший на бричке, сделал Лешке противостолбнячный анатоксин и не преминул осмотреть рану.
– Это вы, молодой человек, зашивали, насколько я знаю?
– Да вот пришлось.
– Ну что ж, неплохо, неплохо. А вы это в первый раз делаете?
– Да вот как-то раньше не доводилось.
– М-да, удивительно. Чего только не увидишь в наше время. Итак, состояние раны хорошее. Дня через четыре сниму швы, и паренек может зарабатывать новые боевые ранения.
Вечером мы с отцом вновь отправились на рыбалку, теперь уже на озеро, под нытье Лешки, которому тоже хотелось половить рыбу. Мы вышли на берег и, пробираясь через сушившиеся сети, приблизились к лодкам. Это были большие лодки, очень устойчивые на волне, для киля которых подбирали изогнутый еловый корень кокора, а боковины сшивали внахлест из сосновых досок без сучков. Лодки, несмотря на размеры, были очень послушны и легки в гребле. У любой семьи в деревне было по одной-две таких. На них рыбачили, вывозили дрова, сено с островов, даже мебель перевозили.
Загрузившись в лодку, мы вышли в озеро и направились к ближайшей луде с намерением половить парового окуня. Когда мы туда выгребли, на луде уже стояло несколько лодок. В основном там рыбачили мальчишки, для которых это было одним из главных увлечений в деревне, не считая футбола и лапты. Телевизоров в сельской местности почти не было, потому что сигнал сюда не доходил, и немногие купившие телевизоры лихорадочно пытались строить антенны все выше и выше, дабы увидеть хоть что-то. Клев был замечательный, и через два часа у нас оказалось около двух ведер окуней, которых завтра бабушка определит на сущик. И около двенадцати ночи мы вернулись домой.
Послезавтра меня ждал первый экзамен – химия.

* * *

Я одиноко стоял в коридоре у дверей аудитории, где проходил экзамен. Вокруг толпились кучками ребята-одноклассники. Было несколько человек и из нашей школы, но они держались обособленно от меня. Разглядывая окружающих, я заметил девочку, стоявшую так же одиноко. Она бросала тоскливые взгляды на абитуриентов. Очевидно, она здесь не знала вообще ничего и никого.
Я решил познакомиться.
– Здравствуй, меня зовут Сергей. Ты тоже ждешь начала экзамена.
Девочка, ухватив меня за локоть, с удовольствием заговорила:
– Ой, Сережа, я так боюсь! Мы с родителями приехали в ваш город всего неделю назад, и я здесь совсем чужая.
Очень красивая девочка, на мой взгляд. В отличие от других девчонок она была одета в не очень короткую мини; на ее ножки бросали взгляды все проходящие парни. Трикотажная кофточка плотно облегала крупную красивую грудь, и я с трудом заставлял себя не пялиться на нее.
– Меня зовут Ира. Я раньше училась в Новосибирске, а потом пришлось учиться в школе при посольстве в Польше. И я так боюсь, что не смогу сдать экзамен!
В это время открылись двери аудитории, и нас пригласили внутрь.
Я взял Иру за руку, и мы сели за одну парту. Когда я подошел брать билет к экзаменаторам, то обнаружил, что на меня с улыбкой смотрит наша учительница по химии Светлана Михайловна.
– А вот и наш вундеркинд. Сережа, выбирай билет, – предложила она. И когда я пошел с билетом на место, учительница начала что-то объяснять двум своим коллегам.
Усевшись, я начал быстро писать на листке вариант ответа. Все это хорошо улеглось в памяти и не вызвало никаких проблем. Зато моя соседка сидела, закусив губу, – у нее что-то не ладилось. Я толкнул ее в бок и прошептал:
– Давай билет.
Ира сунула мне свой билет и лист с началом ответа. В общем-то у нее все неплохо, девочка явно готовилась к экзаменам. Но в одном из вопросов она все-таки запуталась. Я за пару минут набросал ей вариант ответа и отдал обратно.
– Ну что, кто-нибудь уже готов? – прозвучал вопрос экзаменаторов.
Я встал и быстро прошел к столу.
Надо сказать, слушали меня внимательно, но ни по одному из пяти вопросов конца ответа не дожидались.
– Все понятно, темой владеет, – было общее мнение, и в мой экзаменационный лист упала первая пятерка.
Прошептав соседке:
– Ни пуха, – я вышел в коридор и стал дожидаться ее выхода.
Минут через двадцать появилась Ира с довольной улыбкой.
– Ну как сдала?
– У меня тоже пятерка. – Девочка заулыбалась. – Что ж, раз мы первые сдали экзамен, то имеем полное право побродить по городу.
Мы гуляли целый день. Сначала прошлись по главному проспекту Ленина, затем отправились в парк культуры и отдыха, где стреляли в тире из духовых винтовок; в забегаловке выпили по кофе с пирожком. А потом, уже ближе к вечеру, сидели на тенистой аллее. Вокруг не было ни души, и я ее поцеловал. Ира ответила на поцелуй с неожиданным желанием. В течение десяти минут мы целовались, а моя рука совершала сложные поступательно-сжимательные движения по ее большой груди. Наконец в дальнем конце аллеи раздались громкие голоса. Мы оторвались от поцелуев и с улыбкой смотрели на опухшие губы друг друга. Когда вышли из парка, Ира предложила:
– Если не торопишься, мы можем по пути зайти к нам домой. У нас вкусный ленинградский торт, мы его еще не доели.
Когда мы подошли к Ириному дому, я внутренне присвистнул. Ничего себе, куда я попал, да это же дом нашей партийной номенклатуры! Мы поднялись на второй этаж, и вскоре после звонка нам открыла дверь моложавая женщина, очень похожая на Иру. Она молча вопросительно смотрела на свою дочь.
– Ой, мамочка, прости, что заставила ждать! Представляешь, я сдала химию на пятерку, а Сережа такой молодец, он помог мне с ответом на один вопрос, и он тоже поступает на медфак. Мы погуляли по городу, и я пригласила его к нам по пути выпить чаю.
– Ну что ж, молодой человек, проходите.
Я впервые в жизни попал в квартиру партийного босса – кто это такой, я еще не знал. Обстановка, конечно, по сравнению с две тысячи четырнадцатым годом оставляла желать лучшего, но тем не менее – пять комнат с высокими потолками и три телефона на столе. Как я потом узнал: один – для прямой связи с секретарем обкома партии, второй – для связи с редакцией газеты «Правда» и третий – общий.
Пока в гостиной мама готовила легкий перекус, Ира отвела меня к себе в комнату. Она была небольшая. На стене висел один из первых постеров «Роллинг Стоунз», остальное место занимали диван, стол и полки с книжками. На этот диван я был немедленно повержен. Когда же я попытался возразить, что так делать неудобно, мне было сказано, что ее родители очень воспитанные и без стука не войдут. А потом меня зацеловали так, как во второй жизни никто еще не целовал. Но мне, опытному человеку, было видно, что целуется Ира просто потому, что знает, что это надо делать, не было в ее поцелуях ни огня, ни страсти. А у меня уже бродили мысли, что, может быть, в дальнейшем я смогу пробудить в ней этот огонь и страсть. Наконец раздался крик ее мамы, что можно идти к столу. Приведя себя в божеский вид, мы вышли в гостиную. Во главе стола уже сидел отец – пожилой, на мой взгляд, для семнадцатилетней дочери. Ему было явно за пятьдесят.
На столе я увидел фрукты, какое-то легкое вино, большой торт и много столовых приборов.
И началось. Легкие прощупывающие вопросы мамы, прямые вопросы папы… Я увидел явное облегчение на их лицах, когда сообщил, что мой отец – подполковник Советской армии и коммунист с тысяча девятьсот сорок второго года, а мама – парторг городской больницы. Мне захотелось рассмеяться. А Ирина мама с гордостью смотрела на папу, как будто говорила: «Видишь, как я дочь воспитала? Всякую шваль с улицы не приведет».
Тут я узнал, что Ирин папа – корреспондент газеты «Правда», печатного издания ЦК КПСС. А мама – корреспондент «Литературной газеты».
Да, попал я круто… как буду падать? Культурно поев тортик и категорически отказавшись от рюмки грузинского вина, я распрощался со всеми, у дверей договорился с Ирой, что встречаемся на следующем экзамене, и побежал домой.
Дома меня уже ждали. Мама начала первой:
– Сережа, ну неужели так трудно позвонить? Телефоны-автоматы ведь на каждом углу висят, у тебя что, двух копеек не было?
Затем вступила тяжелая артиллерия – отец:
– Сергей, как тебе не стыдно! Мама и бабушка во все окна тебя выглядывали.
– Все, все, успокойтесь, у меня пятерка, так что можем праздновать.
Усевшись вчетвером за стол, мы начали отмечать событие. Мама даже достала из стола бутылку вишневой наливки, на которую тут же плотоядно уставился отец. Мне было выделено полрюмочки, а вот остальное прихватизировали отец с бабушкой, очень быстро все оприходовав.
– Что там у тебя дальше-то? – поинтересовался отец.
– Теперь через три дня у меня физика.
– Будешь готовиться или снова на рыбалку?
– Да нет, я лучше возьму учебник и просто позагораю на реке. Может, что и почитаю.
– Ну смотри, ты у нас парень теперь самостоятельный. Сам решай, как правильно.
Посидев еще немного, отец с мамой удалились к себе, а я решил прогуляться перед сном и вышел во двор. Часы показывали шесть вечера. Белые ночи еще не кончились, и на улице было светло как днем. Сегодняшний экзамен, а затем поцелуи изрядно меня возбудили, и меня тянуло на поиски приключений.
Я медленно, опустив голову, шел в сторону Уреки, думая, не навестить ли Аню. А когда посмотрел вперед, то увидел, что она сама идет мне навстречу.
– Сережа, ты, наверное, ко мне шел?
– Конечно, к кому же еще мне в эту сторону идти.
– А я шла к телефону. Хотела позвонить вам домой и узнать, как ты сдал экзамен.
– Анечка, экзамен сдал на пятерку, а что ты сейчас планировала делать?
– Я сказала маме, что выйду на минутку тебе позвонить.
– Тогда, может, отпросишься дома, и мы немного погуляем?
Мне было даже неловко смотреть на Аню. По ее лицу можно было прочитать, как рада она моему предложению.
– Не знаю, Сережа, вдруг мама не отпустит.
– Пойдем я попрошу.
И мы вдвоем направились к ним домой.
Двери нам открыла Наталья Ивановна:
– А вот и наши голубки! Ну как, Сережа, твой экзамен? Анна тут целый день бегала, пальцы в чернилах мочила.
– Да все хорошо, Наталья Ивановна, пятерку я получил, а следующий экзамен через три дня. Можно мы с Аней погуляем часов до десяти? Ей-то ведь завтра не на работу.
– Да где же вы гулять-то будете! Наша шпана тебя отколотит только так.
– Не отколотит. Я с Сорокиным помирился, меня здесь никто не тронет и Аню тоже.
– Ну тогда гуляйте, ваше дело молодое. Только смотри, чтобы домой вернулись вовремя, как обещал.
Пока я разговаривал с бабушкой, Аня успела переодеться и вышла со мной во двор уже в красивой блузке и юбке, даже надела туфли на каблуках. Мы медленно двинулись по деревянным тротуарам вдоль реки. Шли молча. Аня прижалась ко мне плечом. Потом как-то само собой вышло, что я обнял ее за узенькие плечи, повернул к себе, и мы начали целоваться.
Конечно, Анька совсем не умела целоваться и сегодня днем Ира делала это намного лучше, но в поцелуях Ани чувствовался тот огонь желания и любви, которого совсем не было у Иры. Мы сели на скамейку в кустах. Совсем ошалев, я расстегнул ей блузку и начал целовать грудь и соски. А она сидела и только прижимала мою голову к себе. И лишь когда моя рука полезла дальше вниз, Аня хриплым от желания голосом попросила:
– Сережа, милый, пожалуйста, не здесь, не сейчас, нам же еще рано это делать.
Все-таки я пришел в себя, отпустил девочку и помог ей застегнуть блузку:
– Анечка, прости меня, пожалуйста, я просто не могу сдержаться, это сильнее меня.
Она смотрела мудрым женским взглядом, которым, наверное, миллионы женщин смотрят на своих мужчин и который, очевидно, совсем не зависит от возраста.
– Сережа, я ведь вижу, что я тебе нравлюсь. Мне и самой очень хорошо, но мы же еще все-таки не взрослые, и нам пока не надо этого делать.
Что тут можно сказать, права Аня по всем пунктам. Мне надо учиться, завоевывать положение в обществе, чтобы хоть что-то сделать для страны, а я не могу справиться со своими гормонами. Мы еще погуляли с час, поговорили об учебе, об одноклассниках, о планах на будущее, а затем отправились в сторону дома, периодически целуясь уже по-настоящему: Анна оказалась хорошей ученицей.

* * *

Загорать с учебником около реки – не очень удачная идея. На пляжах и полянах вдоль реки лежали сотни загорающих, и среди них были, естественно, мои одноклассники, большинство из которых, сдав экзамены за восьмой класс, предавались блаженному ничегонеделанию.
Они подходили ко мне, звали поиграть в карты и в волейбол, обсуждали прелести загоравших тут же девчонок, подсмеивались над моей учебой… В общем, дело шло не очень.
Просидев до полудня и сходив домой пообедать, я решить позвонить Ире и напроситься готовиться к экзамену с ней. На удивление, она обрадовалась такому предложению, и через полчаса я уже был у нее. Надо признать, мы по-честному учили физику в течение пары часов. А в соседней комнате шел прием – мама Иры принимала гостей. Две знакомые журналистки из «Учительской газеты» приехали из Москвы посмотреть, как она устроилась на новом месте. Разумеется, Ирина мама повела гостей все осматривать.
– А тут комната моей дочери, где она сейчас готовится к экзамену со своим другом. – С этими словами она открыла дверь в комнату, где мы с Ирой лежали на диване и целовались.
Услышав голоса, мы резко отстранились друг от друга.
Надо признать, подруги у Ириной мамы классные. Одна, не обращая внимания на наши попытки привести себя в приличный вид, произнесла:
– Аля, какие красивые занавески!
Вторая, так же старательно не замечая попыток Иры одернуть юбку, похвалила:
– А вид из окна какой хороший!
И дамы нас покинули. Только мама, уходя, погрозила Ирке пальцем. Мне было не по себе, но Ира, казалось, даже в голову не брала подобное событие. Стоило закрыться дверям, как она вновь потянула меня на диван. Но у меня настроения на подобные шалости не было, и мы вновь начали повторять уже сто раз выученное.
Через час мама позвала нас полдничать. На этот раз мне казалось, что родители Иры уже знают обо мне все, чего я и сам о себе не знал. Больше всего их интересовало, для чего я сдал экстерном экзамены, ведь мог бы еще учиться два года в школе. А мама Иры сказала:
– Глядя на тебя, я бы не подумала, что ты должен пойти в девятый класс. Мальчик ты рослый, да и разговариваешь так – любой студент позавидует.
Она многозначительно посмотрела на дочь.
Папа же осторожно расспрашивал меня об обстановке в городе, о высказываниях горожан об отношении к работникам обкома партии, о том, что рассказывает моя мама. Причем делал это так ловко, что, будь на моем месте действительно шестнадцатилетний мальчишка, он ни за что не догадался бы, к чему этот разговор.
Попив чаю, мы с Ирой вновь уселись за книжки, но нашу подготовку прервало шумное вторжение в комнату молодой девушки.
– Это моя сестра Лена, – пояснила Ира. – А это Сергей, мы вместе поступаем на медфак и сейчас готовимся к физике.
Лена посмотрела на меня и что-то сказала по-английски Ире. Я, конечно, никогда не учил английский специально, но годы работы заставляли читать множество медицинской литературы на английском языке и общаться с массой иностранцев, поэтому для меня не было секретом, что сказала Лена. Она была удивлена, что ее бука-сестра так быстро сориентировалась в новом городе, да еще и познакомилась с симпатичным мальчиком. Я в ответ на том же языке сообщил, что сестра у Лены очень даже не бука и что вдвоем гораздо лучше готовиться к экзаменам. Но учебы уже не было. Лена оказалась такой болтушкой, что буквально не давала нам заниматься. Оказывается, она до этого года училась на факультете иностранных языков в Новосибирске, а теперь переводится в наш город, чтобы жить с родителями и продолжать учиться в местном пединституте.
Неожиданно у нас Леной нашлась общая тема – фантастическая литература, и мы увлеченно обсуждали последние новинки. Причем мне приходилось прилагать гигантские усилия, чтобы не вякнуть лишнего. Добил я ее обещанием принести оригинальную книжку 1955 года Андре Нортона «Саргассы в космосе», которую отец привез мне в подарок пару лет назад, так как посчитал, что я буду лучше учить английский, если захочу прочитать эту книгу. Ира сначала слушала нас, потом ей это надоело, и она занялась физикой. Глянув на часы, я обнаружил, что пора двигаться домой, и распрощался с Ириным семейством.
Следующий день я провел дома, валяясь на диване с учебником. Лишь вечером сбегал и отнес Лене обещанную книгу. Уже позднее позвонила Аня и пожелала удачи на завтрашнем экзамене.

* * *

И вот снова я стою у дверей аудитории. Перед тем как подняться на второй этаж, я просмотрел в вестибюле списки оценок по химии. Что ж, треть конкурентов испарилась с горизонта, и это хорошо.
Я стоял в компании Иры и наблюдал, как конкуренты нервно распихивают шпаргалки по всем местам, которые только может вообразить человеческая фантазия. У одной из сидевших девушек немного подвернулся подол платья, и на ее гладком колене были видны каллиграфическим почерком выведенные формулы. Я подмигнул ей и показал кивком на колено. Она заулыбалась, и формулы скрылись под подолом.
Наконец нас запустили в аудиторию.
На этот раз нам предстояла письменная работа. Было восемь вариантов заданий, нас рассадили так, что у сидевших рядом одинаковых вариантов не было. Во время экзамена мое внимание привлекла преподавательница, сидевшая за столом. Ее абсолютно седые волосы удивительно гармонировали с моложавым выразительным лицом. Перед ней стояла табличка с именем и фамилией: Вертинская Ангелина Арнольдовна. Увидев, что я внимательно ее разглядываю, преподавательница улыбнулась:
– Молодой человек, время идет, займитесь делом.
Я довольно быстро решил все задачи и посмотрел в сторону Иры. Та сидела и грызла карандаш, опять у нее что-то не складывалось. Пришлось мне решить для нее еще одно задание. Тем не менее я первым понес свои листки преподавательнице.
– Молодой человек, – сказала она, – у вас ведь много времени, может, еще подумаете?
– Нет, я все решил. Мне проверять нечего.
Она взяла мою работу и быстро просмотрела ее.
– Да, действительно все правильно. Поздравляю вас, молодой человек. Надеюсь, встретимся на занятиях.
Она улыбнулась роскошной улыбкой королевы.
Я некоторое время пытался ждать Иру. Но она, как и остальные, все не выходила, и я решил пойти домой.
Дома меня встретила бабушка известием, что родители уехали в деревню навестить Лешку и вторую бабушку, а она осталась на хозяйстве. Мы с ней отметили мой успех, причем в отличие от мамы бабушка не пожалела для меня целой рюмки вишневой наливки.
Проспав два часа, я встал и начал думать, как провести сегодняшний вечер. Конечно, ноги привели меня в Уреку. Когда я зашел в знакомую калитку, мне навстречу выскочила Аня, ее руки были в муке.
– Сережа! – радостно закричала она. – Я уже знаю, что ты сдал на пятерку! Я звонила вам домой, и бабушка все рассказала. А у нас папа вернулся из поездки. У них с мамой сегодня семнадцатая годовщина свадьбы, дата не круглая, но они все равно празднуют. Давай проходи, будешь помогать.
Я прошел в дом. Там меня встречали уже знакомые лица. Аниного отца я видел и раньше, он частенько приходил на родительские собрания, вот только в роли ухажера его дочери я с ним еще не виделся.
– Ну проходи-проходи, хлопчик, покажись, кого это моя дочка каждый день вспоминает и с языка не снимает, – загудел басом отец Ани, Борис Васильевич. – Ты-то, Надюша, уже видела этого парня.
– Что ты, Боря, сам, что ли, ничего не помнишь? Твоя дочь только о нем и говорит. Ты подумай, у нее и подруг в школе почти не было из-за него.
Тут в разговор влезла Наталья Ивановна:
– Хватит болтать. Сережа, вот тебе кастрюля картошки – и чтобы была вычищена. Поставим варить, и за стол.
Я сидел на скамейке в саду, чистил картошку и смеялся над собой: «Ну что, Сергей Алексеевич, вот тебя уже и припахали в новой семье, скоро и белье будешь стирать».
Автоматически занимаясь своим делом, я размышлял, как буриданов осел, только вот у осла были две одинаковые охапки сена, а у меня – две совершенно разные девочки из абсолютно разных слоев общества. И если одна меня просто любила и не думала ни о каких выгодах, то вторая пока только развлекалась, найдя во мне новую и пока полезную игрушку. Но, может, если второй роман выльется во что-то серьезное, у меня будет намного больше шансов вылезти наверх, где я, возможно, смогу хоть как-то помочь своей многострадальной стране.
Пока я раздумывал, руки сами почистили всю картошку. Наталья Ивановна поставила кастрюлю на плиту, а меня позвала за стол. Естественно, я был посажен рядом с Аней. Напротив сидели ее родители, а сбоку, чтобы удобно было подавать угощения, расположилась Наталья Ивановна.
Здесь никто не заморачивался количеством налитого, и мне поставили, как и всем, рюмку с водкой. Мы посидели часа два. Сначала пели песни, потом Борис Васильевич принес гармошку, и мы с удовольствием пели и танцевали под нее. На звуки музыки подтянулись несколько соседей, и скоро уже танцевала почти вся улица. Несмотря на мои опасения, водки мне больше не наливали, так же как и Ане. Когда мы с ней танцевали, за нами следила чуть ли не вся женская половина присутствующих, что изрядно меня напрягало.
– Аня, давай исчезнем отсюда? – предложил я, и она сразу же согласилась.
– Только, Сережа, не как в тот раз. Не надо мне блузку расстегивать, пожалуйста, мы просто погуляем.
И мы сбежали с этого торжества. Гуляли по берегу реки, говорили о всяких пустяках, целовались, а я все удивлялся себе – тому, что мне действительно нравится бродить с этой милой девочкой, по уши влюбленной в меня, и слушать ее почти детские рассуждения. Когда мы вернулись, все уже разошлись. Мама и бабушка Ани убирали посуду, отец сидел у стола и курил:
– Ну что, молодежь, нагулялись? Дочь, иди спать, а с тобой, Сергей, я хочу поговорить.
– Хорошо, Борис Васильевич, поговорим.
Аня послушно ушла домой, бросив на меня тревожный взгляд.
– Сергей, – начал Борис Васильевич, – я смотрю, ты всерьез ухаживаешь за Аней. Не рано ли?
– Кгхм, – раздалось рядом скептическое хмыканье Натальи Ивановны. – Кто бы говорил.
Услышав слова тещи, Борис Васильевич несколько потускнел, но продолжал гнуть свою линию:
– Так, может, поделишься со мной своими планами на жизнь?
– Борис Васильевич, вы ничего такого не думайте. Я в этом году поступаю на медфак, и мне предстоит учиться еще много лет. Ане тоже нужно окончить школу и либо учиться дальше, либо получить профессию. Так что вы не волнуйтесь, никаких глупостей мы делать не собираемся.
– Ну хорошо, – удовлетворенно кивнул Борис Васильевич и гораздо тише добавил: – Но если что не так, голову как куренку сверну, понял?
– Отлично понял, – ответил я так же тихо. – Не переживайте, все будет хорошо.
Заметив, что мы беседуем, ко мне на защиту несся боевой отряд в составе Аниной мамы и бабушки.
– И что тут наши мужчины в одиночестве делают? Пойдем, Сережа, выпьем еще чаю с тортом, и тогда уж домой.
«Да, женская солидарность – это не шутка», – подумал я и пошел пить чай.

* * *

Три дня подготовки к биологии я провел дома. Звонила Ира, обижалась, что я не дождался ее с экзамена, и пригласила домой вместе готовиться к следующему. Но я уже знал, что это скорее всего будет не подготовка, а нечто другое, обычно заканчивающееся болезнью, в медицинской среде получившей название «эпидидимит женихов». Поэтому я поблагодарил за приглашение и посетовал, что никак не могу оставить дома больную бабушку. Услышав мое вранье по телефону, та только руками всплеснула:
– Ну ты и врать-то мастак!
Ну а во-вторых, как сказал один известный классик: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». Я решил полностью довериться этому товарищу, к тому же пишут, что в этом деле он был спец.
На биологии нам с Ирой не удалось сесть вместе.
Я вытащил довольно простой билет. Когда пошел отвечать, то вновь в составе комиссии с удивлением увидел учительницу биологии из нашей школы. Она, по-видимому, давно ввела в курс дела своих коллег. Экзамен у меня вновь принимали очень благожелательно, и я вышел с очередной пятеркой в кармане.
На свою голову, я решил подождать Иру. Та вышла минут через двадцать после меня и, ни на кого не глядя, пошла по коридору.
– Ира, что случилось? – догнав, спросил я ее.
– Ничего не случилось, ваши тупые училки поставили мне тройку.
И тут я совершил ошибку, которую, наверное, никогда не совершил бы, если бы мне было шестнадцать лет. Но я-то понимал, что Ира сдает экзамены просто потому, что ее отец хочет, чтобы она для начала попыталась своими силами поступить в вуз. Если что-то пойдет не так, он просто снимет телефонную трубку, и его дочка будет учиться там, где ей нужно.
И я сказал, чтобы Ира не волновалась, она ведь сможет поступить и с тройкой. Этот намек на отца превратил ее практически в фурию. Она наговорила мне массу гадостей, лучшей из которых было «малолетний засранец», и гордо удалилась.
Вот так легко рассыпались мои планы подняться в элиту страны через родственников планируемой жены.
Но молодое тело не давало мне зациклиться на неприятностях, и я решил, что три дня перед сочинением проведу на рыбалке. К тому же на листах бумаги, спертых из аудитории во время экзаменов, у меня уже написано три варианта сочинения, хотя бы одна из тем должна присутствовать на экзамене. Все три проверила мамина подруга-филолог и, исписанные массой замечаний, вернула с заключением: «Для экзамена сойдет».
Дело в том, что за свою первую жизнь я так и не научился правильно писать. Конечно, медицинские заключения, истории болезни и различные официальные документы были отработаны до автоматизма, но вот сочинение – это что-то. И у меня нет совершенно никакой уверенности, что я смогу написать его на абсолютно необходимую пятерку, отсюда все мои ухищрения. К тому же мой пресловутый медицинский почерк, в котором я сам через день уже ничего не мог разобрать, здорово упрощал всякие проверки, потому что любой проверяющий, кинув тоскливый взгляд на мои карты, откладывал их в сторону и выбирал карты врачей, написанные читаемым почерком.
Рыбалка прошла не очень: наверное, подсознательно я все же боялся этого дурацкого сочинения. Тем не менее в день экзамена наши сильно поредевшие ряды абитуриентов заняли места в большой аудитории. На доске написали темы сочинений.
Ура! Даже две темы, которые у меня уже написаны, присутствовали в списке.
Посидев с час и набросав черновик, я встал и начал прогуливаться между рядами столов с листами черновика в руках.
На вопрос преподавателя, в чем дело, я сообщил, что так мне легче думается. И когда я пару раз прошелся туда-обратно, листки черновика вылетели у меня из рук вместе с теми, что были под курткой, и закрыли пол в проходе. Я с извинением собрал все листки, сел на место и в оставшееся время собирал нужные листки готового сочинения.

Часть вторая

Наконец наступил торжественный день. Я пошел смотреть списки поступивших. Себя я обнаружил, как обычно, в начале списка благодаря фамилии. Я был третьим. Пройдя чуть дальше по списку, увидел там и фамилию Иры, хотя на сочинении я ее что-то не приметил.
Когда вернулся домой, вся моя семья была в сборе. Отцу поручили торжественную часть.
– Сергей, ты нас поразил. Я бы никогда не подумал, что мой сын, который еще в прошлом году играл в лапту во дворе и дрался с мальчишками, в этом году закончит экстерном школу, да еще и поступит на медицинский факультет. А уж как изменилось твое поведение – мы тебя просто не узнаем. Но, признаюсь, нам нравятся перемены в тебе. И мы приготовили тебе подарок. К сожалению, в этом году ты еще не сможешь им пользоваться. Но в декабре тебе уже исполнится шестнадцать лет, и ты сможешь сдать на права и водить мотоцикл. Выйдем во двор, я тебе кое-что покажу.
После речи отца, спускаясь во двор, я примерно представлял, что увижу. И действительно, посреди двора стояла, сверкая на солнце свежей блестящей краской и никелированными боками двигателя, мечта моего первого детства.
– «Ява-250». Сколько раз я мечтал, что я сяду на кожаное сиденье, поверну ручку газа, и мне навстречу полетит серая полоса асфальта.
Но, увы, в первой жизни так не получилось. Сразу после десятого класса я уехал в Ленинград и каким-то чудом поступил в ВМА. А после второго курса заболела мама, и уже всем стало не до мотоциклов. Она перенесла операцию субтотальной резекции желудка, и вроде бы все налаживалось. Однако, несмотря на проводимое облучение на только что установленном в онкодиспансере «Рокусе» и химиотерапию, у мамы пошли метастазы. Последние два года она просто существовала, жила на наркотиках. И вместе с ней мучился отец, который к тому времени уже ушел в отставку и работал в спортивной школе тренером по лыжам. И гори все синим пламенем, но в первую очередь я должен сделать так, чтобы моя мама в этой жизни жила столько, сколько смогла бы прожить без своей болезни в моей первой жизни!
Сейчас я подошел к облепленному пацанами нашего двора мотоциклу и, изображая огромную радость, уселся на сиденье.
– Папа, там все заправлено? – спросил я.
– Да, конечно. Приятель приехал на нем из дома.
Привычным движением я нажал на кикстартер, покрутил ручку газа, проверяя обороты и выжав сцепление, включил первую передачу и, медленно отжимая сцепление, плавно поехал вокруг двора. Сделав пару кругов, остановился.
Отец смотрел на меня, вопросительно подняв брови:
– Ну и как это ты объяснишь? Откуда у тебя таланты неизвестные прорезались?
– Ну, папа, ты что думаешь, это первый мотоцикл, на который я сел?! Я уж год как научился. Послушай, я ведь, наверное, поеду к бабушке до начала сентября. Давай мы туда мотоцикл увезем? Там ведь все равно ГАИ не бывает, они по грунтовке свои «волги» гробить не захотят, да и на «уралах» по пыли ездить тоже не очень. А весной я его оттуда заберу, буду ездить на учебу. А пока на рыбалку, да и просто так потренироваться, все-таки почти полмесяца еще отдыхать.
И вот потянулись две недели праздности. После того, как волей неведомой силы я очутился в своем юном теле, у меня практически не было времени остановиться и по-настоящему поразмыслить над происходящим.
Вот я сейчас начну учиться на медицинском факультете и, когда его окончу, вновь, как и в прошлой жизни, стану врачом. Конечно, жизнь военного и гражданского врача различается, как небо и земля, но тем не менее я останусь врачом. И что же мне это дает? Как попасть в Кремль и получить такое влияние на руководство страны, чтобы оно не только изменилось само, но и изменило курс, который приведет через тридцать лет к развалу великой страны?
А в Кремль можно попасть, только если сам будешь там работать. Итак, моя цель на данный момент – Кремлевская больница, а уже там буду думать, как поступать дальше.
Кроме того, необходимо, чтобы через два года мама обязательно решила обследоваться. Зная ее характер, могу представить, как это будет непросто. В таких размышлениях проходили дни и недели.
Как-то возвращаясь с рыбалки, я вышел из лодки, и меня окликнул знакомый голос. Я обернулся и увидел моего теперь уже бывшего директора школы Исаака Наумовича. Тот стоял босиком, с подвернутыми вверх брюками, в расстегнутой рубашке и в соломенной шляпе. Рядом с ним была пожилая женщина, по-видимому его жена. Он с улыбкой повторил:
– Здравствуй, Сережа! Очень рад тебя увидеть, наслышан о твоих приключениях.
– Исаак Наумович, здравствуйте! А вы-то здесь какими судьбами?
– Да мы с Полиной Петровной сняли комнатку в домике вон там.
Он показал на дом, стоявший на другой стороне залива, как раз напротив мыса, на котором располагалась наша деревня.
– Хотим отдохнуть на природе дней десять перед учебным годом. В городе мы виделись пару раз с твоим отцом, он рассказал, что ты поступил в наш университет. Но мне бы хотелось услышать всю историю от тебя. Так что сегодня, если у тебя нет никаких дел, ждем тебя часов в шесть вечера.
И вот вечером я завел мотоцикл и сначала по пыльной дороге, а потом по узенькой тропинке подъехал к указанному дому. По ходу я подтрунивал над собой: как же, меня, пятнадцатилетнего пацана, «просто поговорить» пригласил к себе директор школы. Такое событие, наверное, случается нечасто. Все-таки опыт не пропьешь, и бывший замполит с лету определил во мне личность, с которой незазорно побеседовать директору школу и полковнику запаса.
Когда я подъезжал, то, похоже услышав мотоцикл, кто-то уже открывал двери.
Поднявшись на крыльцо, я увидел приветливо улыбавшуюся Полину Петровну.
– А, Сереженька, проходи-проходи, мы тебя ждали, – пригласила она.
Миновав темный коридор, я зашел в небольшую комнатку, где за накрытым столом восседал распаренный после бани Исаак Наумович.
– Ну здравствуй, друг ситный! Садись, не стесняйся. Полина, налей-ка, пожалуйста, чайку гостю, а то он что-то скромничает. Или как студенту тебе можно уже что-нибудь покрепче? – с улыбкой добавил он, кивая на открытую четвертушку водки, стоявшую на столе.
– Что вы, Исаак Наумович! Я ведь вижу, что вы шутите. С удовольствием и чаю попью.
– Расскажи-ка нам, дружок, как ты провел эти полтора месяца.
И я подробно в красках изложил Исааку Наумовичу все прошедшие события, конечно исключая амурные дела. Тот по ходу повествования активно переживал за меня, сочувствовал, что я не смог поступить в Военно-медицинскую академию, радовался, что я все же поступил в университет, а напоследок сказал:
– Сережа, все, что ни делается, все к лучшему. Может, в этом твоя судьба. – И, хитро подмигнув, добавил: – Да и за девочкой своей сможешь присмотреть, я лично приглашаю тебя на все школьные вечера.
В это время Полина Петровна с тазом посуды вышла из комнаты, и Исаак Наумович, понизив голос, продолжил:
– Сережа, у меня к тебе важное предложение. Мой армейский приятель сейчас возглавляет областное управление КГБ. У нас негласная договоренность, что я ему рекомендую перспективных ребят для работы в его структуре. Признаться, с этого года ты тоже был у меня на заметке, но ты так быстро ухитрился окончить школу, что я даже не успел собрать все документы по твоей кандидатуре. Я с ним уже говорил о тебе, но когда он узнал твой возраст, то просто посмеялся. Однако, выслушав меня, решил с тобой встретиться, просто чтобы составить мнение о тебе. Поэтому я предлагаю тебе подумать, и если ты решишь сделать такой важный шаг, вступить в ряды людей, борющихся за безопасность нашей страны, то дай мне знать – и я тебя отправлю на собеседование. Я отлично знаю твою семью и тебя теперь хорошо знаю. Уверен, что ты меня не подведешь и будешь держать язык за зубами.
Поговорив еще немного и выпив пару стаканов чая, я распрощался с гостеприимными хозяевами и поехал домой, по пути представляя, что бы подумали мои одноклассники, увидев меня гоняющим чаи с грозным директором школы.
Раздумывал я недолго. Все в принципе укладывалось в ту канву событий, которую я проложил для себя. Через два дня я снова приехал к директору и сказал, что согласен. Тот, видя мою взвинченность, поспешил меня успокоить:
– Сережа, ты сам понимаешь, это дело не быстрое и моя рекомендация – только часть дела, хоть и немаловажное его звено. Тебя будут долго проверять, присматриваться во время учебы, отмечать, как ты себя ведешь, с кем общаешься, и если ты подойдешь, тебя об этом известят. А пока… Когда приедешь в город, просто зайди ко мне, я дам тебе адрес нужной квартиры, нечего тебе светиться перед дверями управления.
Последние дни прошли в хлопотах. Следовало помочь бабушке убрать картошку, наносить грибов и ягод. Без мотоцикла это было бы достаточно проблематично, но с двухколесным помощником все превращалось в развлекательные поездки. Но вот подошел конец августа. Все дела у бабушки были сделаны, и я, приготовив свой мотоцикл к зимовке, собирался в город. Впереди был месяц выкапывания картошки на совхозных и колхозных полях.
И вот наконец я вернулся домой.
На следующий день я уже был на организационном собрании первого курса. Перед нами выступила немолодая грузная женщина, декан нашего факультета, которая кратко поздравила нас с поступлением на медицинский факультет и пожелала успехов в учебе. Потом куратор курса зачитал списки групп и списки студентов, выезжающих на уборку урожая. Услышав свою фамилию, я встал и пошел знакомиться с будущими соратниками по полевым работам. Также надо было узнать время и подробности выезда. Оказалось, что наша цель – деревня на Карельском перешейке на берегу Ладожского озера, практически на границе с Ленинградской областью.

* * *

Вечером второго сентября привокзальная площадь Энска была заполнена студентами университета, разъезжающимися по всей области для так называемой помощи сельскому хозяйству, в просторечии – для копки картошки. Я пришел на вокзал к семи часам вечера, как нас и предупреждали. Уже темнело, но было удивительно тепло для начала сентября. Вокруг слышались крики, собирались команды для работы. Я довольно быстро нашел свою команду первого курса и, устроившись в уголке на скамейке, немедленно задремал. Еще в первой жизни я привык подобные минуты использовать для отдыха. Вскоре подошел состав, и мы всей толпой загрузились в вагоны. Я быстро, применив свои навыки, отыскал проводницу и получил в свое распоряжение матрац. Положив его на третью полку, улегся спать, хотя внизу шли нешуточные разборки по поводу мест. На удивление, заснул я сразу и не просыпался пару часов. Проснувшись, услышал тихое шмыганье. Свесив голову, я обнаружил, что на всех нижних и верхних полках спят по два человека, причем без матрацев. Одинокая фигурка девочки, горестно шмыгавшей носом прямо подо мной, привлекла мое внимание. Нагнувшись вниз, я прошептал, стараясь не разбудить храпевший коллектив:
– Давай залезай ко мне.
Та, оценив высоту полок, прошептала в ответ:
– Наверное, я не смогу забраться.
Пришлось мне спуститься вниз и, поддерживая ее за мускулюс глютеус, затолкать к себе. После этого я забрался сам и, прижавшись к своей попутчице, которая, кстати сказать, ничего не имела против, снова заснул.
Утром мы уже ехали среди перелесков и скал Карельского перешейка. Все проснулись и сидели, глядя в окно. С утра настроения знакомиться почти ни у кого не было, поэтому обстановка была достаточно напряженная, и только приход проводницы с чаем как-то сгладил общую картину мрачности и уныния. Моя попутчица или, лучше сказать, соседка по полке сидела и иногда улыбалась, посматривая на меня. Казалось, ее взгляд говорил: «Что же ты так, всю ночь были рядом, а ты даже не попытался ничего сделать».
Ближе к семи утра наконец подъехали к нашей станции. С шумом и гамом начали выгрузку. Наш молодой преподаватель, который, как мы потом узнали, работал на кафедре анатомии, суетился больше всех.
После того как все вышли, был проверен списочный состав команды. Погрузились в бортовую машину и двинулись к месту работы и проживания. Нахохлившись, студенты сидели в открытом кузове машины и рассматривали друг друга. Отдельные личности были уже знакомы и о чем-то болтали. Я поглядывал на своих теперешних однокурсников и думал о том, что придется еще учиться целых три года до того времени, когда у нас начнется преподавание нужных мне предметов. Там уже можно будет показывать свои знания и зарабатывать авторитет, чтобы к выпуску заведующие кафедрами соперничали в желании получить способного студента к себе в ординатуру.
Но вот машина остановилась. Перед нами была деревня домов из двадцати. Вокруг расстилались бескрайние поля картофеля, прерываемые перелесками, из которых выглядывали крыши хуторов, уцелевших еще с Финской войны. Выгружались мы из машины уже с шутками-прибаутками; настроение с восходом солнца и потеплением тоже поднялось. Все косились на дом, где придется провести месяц жизни. Представитель совхоза кратко выступил перед нами, объяснил, что финансовое состояние хозяйства не позволяет ему снабдить нас кроватями с матрацами и бельем, а вот новые нары в доме плотники уже сколотили, спать все будут на мягких тюфяках, набитых душистым сеном, ну а укрываться – тем, что каждый привез с собой.
Нас разделили по половому признаку и завели в дом с разных сторон. Учитывая тот факт, что парней раза в четыре меньше, чем девушек, жить мы будем в райских условиях. Зайдя в комнату с нарами, принялись устраиваться. Несколько парней начали шутливую войну за право занять кровать у окна, чтобы наблюдать за окружающим миром. Я молча им посочувствовал: когда через недельку похолодает и в плохо законопаченные окна с одним стеклом начнет хорошенько поддувать, они поймут, что выбрали.
После обустройства все вышли, сели на лавки под навесом, где планировался прием пищи, и наш куратор быстро провел организационное собрание. Было видно, что ему это не в новинку. Наверное, как самый молодой на кафедре, катается на картошку уже не первый год. Были обозначен объем работы и количество гектаров, которые мы должны убрать. Распределили обязанности: парни – возчики и грузчики, девочки – сборщицы картошки и две поварихи.
Одной из поварих как раз оказалась девочка, которая так хорошо прижималась ко мне в пути ночью. Пока шли эти дебаты, я провел инспекцию дома. Довоенная постройка сохранилась неплохо, крыша, похоже, не протекала, вот только окна все были в трещинах и кое-где светились дырами. Печка в нашей комнате была почти развалена. Заглянув к девчонкам, увидел ту же картину: чугунная дверца висела, скособочившись, на одной петле, а в том месте, где должна быть вьюшка, зияла дыра. Очаг для поваров – это вообще что-то невероятное. После собрания я довел данную информацию до сведения нашего начальника. Тот только плечами пожал:
– Сможешь сделать?
– Смогу, только мне потребуются два-три дня, лошадь с телегой и свобода действий.
– А, ты же наш вундеркинд, это ведь тебе еще шестнадцати нет. Я только сейчас сообразил. Значит, ты еще и печник… Очень хорошо, дерзай.
Вот так. Хоть я и не в армии, но инициатива наказуема везде.
Вечером все долго не могли уснуть. Кое-кто играл в карты, наш единственный гитарист пытался подобрать мелодию к песне «А я еду за туманом». Несколько парней переговаривались с девицами через дощатую перегородку.
Утром я, как обычно, проснулся рано. Все еще храпели, а два паренька, выбравшие места у окон, скрутились под одеялом и даже носа не высовывали.
Выйдя во двор, обнаружил интересную картину. Обе наших поварихи пытались разжечь очаг, чтобы приготовить завтрак, а назначенный на сегодняшний день помощник добросовестно пытался нарубить сырых палок для растопки. Когда я увидел его способ рубки, у меня даже в животе заныло: я уже представил, что именно он сейчас себе отрубит. Пришлось сбегать в комнату и достать из рюкзака заточенный топорик. Выйдя на улицу, ободрал бересту с валявшихся недалеко бревен, затем нарубил кучу сухих веток за домом и в пять минут развел костер, велев девчонкам подкладывать дрова, которые нам привезли совхозные рабочие. Помог поставить кастрюли с водой и пояснил, сколько крупы надо засыпать в такое количество воды. По ходу дела познакомился с поварихами. Обе были Танями. Только одна Таня – высокая и очень полная, по виду настоящая повариха. А вторая Таня, моя спутница по вагонной полке, наоборот, маленькая шустрая девчонка с хорошо подвешенным языком. Как только каша поспела, мы заложили туда несколько банок тушенки, и завтрак был готов. Как человек, получивший доступ к котлу, я позавтракал первым.

* * *

Подкрепившись, я планировал свои действия на сегодня. Тем временем к столу стали медленно подтягиваться проснувшиеся труженики картофельных полей. Скоро за длинным, сбитым из досок столом наступила сосредоточенная тишина, прерываемая только стуком ложек по дну алюминиевых мисок. Под конец трапезы появился наш руководитель и, захлопав в ладоши, потребовал внимания. Он быстро распределил работу, четко поставив задачу. Да… это дело ему знакомо до мелочей.
Ну а так как мне была предоставлена свобода действий, то, соответственно одевшись, я бодрым шагом направился к конюшне. Конюх еще спал на куче сена, распространяя вокруг себя запах перегара. Я довольно быстро привел его в чувство. Показав мне лошадь и телегу, которые можно взять, он вновь улегся на сено и захрапел.
Я попытался зайти в денник к кобыле, но та не очень жаждала работать. Животинка попыталась прижать меня крупом к стенке денника, что ей вполне удалось. Потирая затрещавшие ребра, я все-таки отвязал ее и вывел на улицу. Напевая известные слова: «Эх, бывало, заломишь шапку, да заложишь в оглобли коня, да приляжешь на сена охапку, – вспоминай лишь, как звали меня», произвел указанные процедуры и, кинув лопату в телегу, дернул вожжи, отправившись на поиски нужных материалов. Еще когда мы ехали на машине, я заметил в километре от деревни осушительную канаву, в которой под верхним слоем торфа виднелся синеватый пласт глины. Особо не торопя лошадь, я добрался туда минут через двадцать и, поплевав на руки, принялся загружать телегу кусками жирной, блестящей на срезе глины. Прикинув, что выкопанного с лихвой хватит на все мои работы, я направился в сторону нашего жилья. Когда приехал и выгрузил глину, все были еще в поле. Только наши две поварихи, на вид умаявшиеся донельзя, крутились вокруг очага. Пришлось вновь идти помогать им. Через полчаса обед был готов, и, когда первые голодные начали появляться на горизонте, я уже умотал на телеге в поисках песка, который также лежал кучей рядом с одним из крутых подъемов дороги.
Так как это было гораздо дальше, чем канава, то и времени ушло намного больше. Вернулся назад я ближе к пяти часам, а меня еще ждала работа: отвести и распрячь лошадь, в здоровой ржавой бочке замочить глину, развести ее до кашицеобразного состояния. Этим я и занимался усердно под ехидные подколки успевших отдохнуть работничков, которые сгрудились вокруг меня и давали массу ценных, как они считали, советов.
Закончил я, когда уже стемнело. Жалостливая повариха Таня, получившая прозвище Большая (мелкой прозвище давать не пришлось, так как она полностью оправдывала свою фамилию – Воробьева), оставила мне большую кружку с чаем и миску макарон с мясом. В моей порции, как мне показалось, тушенки было все-таки больше, чем в общей кастрюле.
«Вот так, – подумал я. – Наши парни еще не понимают, что значит быть поближе к котлу».
Когда я зашел в дом, там царил бардак: на полу и на нарах были разбросаны одежда и влажные портянки. Из разваленной печки несло дымом. Сдружившиеся за день парни оживленно обсуждали минувшие события: какая девчонка самая симпатичная, кто за кем будет ухлестывать, кто больше вывез мешков картошки…
Да-а, не служили дети в армии… Но ничего, сегодня и завтра я это еще терплю, а через пару дней вы у меня на цыпочках будете ходить.
С этими мыслями я улегся на нары и мгновенно вырубился.
Следующее утро полностью напоминало предыдущее, за исключением того, что обе наши поварихи ждали, когда я соблаговолю разжечь им костер и помогу с завтраком. Очередного дежурного почему-то не было. Мою добровольную помощь приняли как должное. Позавтракав с девчонками и пошутив насчет выдающихся прелестей Тани Большой, за что получил от нее дружескую оплеуху, я опять направился в конюшню.
Сегодня мой путь лежал к старым финским хуторам. Я, конечно, мог пошарить и по пустым домам в деревне, но просто хотелось посмотреть, как раньше жили люди, чей менталитет очень отличается от нашего. Добравшись через час до первого хутора, я привязал лошадь и долго ходил вокруг, восхищаясь образом жизни людей. Все было сделано для простоты, удобства жизни и надежности. Удивительно, что дом, построенный неизвестно когда и простоявший двадцать пять лет без хозяев, так мог сохраниться. Каменная лестница к небольшому округлому озеру, высокие лиственницы, остатки небольшого бассейна с фонтаном в саду – все это навевало ощущение грусти. Мне, признаться, не хотелось ничего ломать или брать в таком доме, поэтому я облазил все окрестности и нашел небольшой полуразвалившийся сарайчик, в котором имелась столь же полуразваленная кирпичная печь. Эту печку я благополучно разобрал и часть кирпичей перегрузил на телегу.
Прибыл я в нашу резиденцию уже после обеда, как раз в тот момент, когда появился анатом Андрей Игоревич:
– Ага, вундеркинд, стараешься?
– Так точно, товарищ начальник! Все материалы в сборе, завтра начнем заниматься печными работами.
– Ну-ну, смотри, чтобы все до конца не развалилось. Что-то я не очень доверяю твоим печным талантам, – с сомнением протянул Андрей Игоревич.
– Но другого выхода все равно нет. Совхозный печник уже месяц в запое, иначе здесь все было бы сделано.
Второй вечер также проходил под аромат портянок и вонь из заваленного дымохода. И самое интересное – казалось, что никому до этого нет никакого дела. Но мне такая романтика совсем не по нутру.
Сейчас я был не такой вымотавшийся и поэтому решил прогуляться до кухни, где почти в полной темноте наши поварихи домывали посуду. Присев рядом, я принял участие в этой процедуре. Болтая с девушками о том о сем, узнал, что Таня Большая уже успела закончить медучилище и пару лет поработать фельдшером. Все это время она готовилась поступить на медфак и все-таки поступила. А Таня Воробьева рассказывала о своем городском кавалере, причем подавала это в таком ключе, мол, не хочется ли тебе, Сережа, отбить меня у этого кавалера? Таня Большая наблюдала за своей подружкой почти с материнской иронической улыбкой, но абсолютно не мешала нам познакомиться поближе. Впрочем, нынешним вечером дальше разговоров дело не пошло, и мы, закончив мытье посуды, разошлись.
На третий день после уже ставшей традиционной работы на кухне я планировал приступить к ремонту печек. Затруднение вызывал лишь порядок действий. По логике, в первую очередь надо привести в божеский вид кухонную плиту. Но мне так надоело безобразие в нашей комнате, что я решил заняться ей. Сразу после ухода коллектива на работу я разворотил печку и, выкинув в окно все, что было не нужно, приступил к ее восстановлению. До обеда мне удалось сделать лишь половину работы, и явившиеся ребята недоуменно пялились на ужасы, творящиеся вокруг. Меня даже несколько раз с надеждой спросили, может, я не успею все доделать и тогда мы хором пойдем спать к девушкам?
Но когда вечером первые уборщики картофеля вернулись, они с удивлением уставились на чистую комнату с желтыми отскобленными полами, на заправленные постели на нарах и стол посередине. В чистом коридоре перед печным щитом были сделаны палки для сушки портянок и одежды, но самое главное – в комнате топилась печка, трещали дрова и расходилось тепло.
– Ребята, – сказал я, – с сегодняшнего дня раздеваемся в коридоре, там же все развешиваем на просушку. В комнате ходим во второй обуви или в носках, каждый день дежурный моет пол. Нас всего двенадцать человек, так что придется помыть самое большее три раза.
На меня изумленно взирали одиннадцать пар глаз: ведь это была моя практически первая речь за эти три дня. По-видимому, парни считали меня полезной пчелкой, которая делает нужную работу, но недостойна мужского внимания.
– А если мы тебя с твоими требованиями пошлем куда-нибудь подальше? – спросил самый высокий крепкий парень, Игорь Смирнов, и плюнул на пол.
– Игорь, – спокойно сказал я, в душе радуясь его реакции: не придется затягивать дело, – вытри, пожалуйста, плевок.
– А если не вытру, что ты мне сделаешь?
– Игорь, я не шучу и прошу тебя вытереть свой плевок и извиниться передо мной и остальными за свое поведение.
– А не пошел бы ты, друг Сергуня, сам знаешь куда, – высказался Игорь.
Я быстрым движением скользнул к нему и ударом в челюсть опрокинул его на пол. Игорь упал, раскинув руки, и лежал, уставившись в потолок. С края нижней губы сползала тонкая струйка крови. Все ошеломленно смотрели на него и на меня. Через пару минут парень пошевелился и сел на полу, ворочая рукой свою челюсть.
– Ну так что, вытрешь или нет?
Игорь, наклонившись и, похоже, не очень соображая, что делает, рукой вытер плевок.
– Так, мальчики, вы все поняли. С сегодняшнего дня живем по-новому. Вон вы, двое, быстро помогите страдальцу! Сполосните лицо и положите на нары, минут через десять оклемается.
Все пришло в движение. С опаской глядя на меня, пара ребят перетащила Игоря на нары. Когда же я нагнулся над ним, чтобы посмотреть, нет ли у него каких серьезных повреждений, он съежился и закрылся руками, наверное думая, что продолжу его бить.
– Не боись, солдат ребенка не обидит, – хмыкнул я. – Если мои требования будут выполняться, все будет путем. А сейчас найдите мне, пожалуйста, авторучку или карандаш и листок бумаги и подходите по одному, будем составлять список дежурств до конца сентября.
Я сидел, составлял список и радовался, что нахожусь в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, а не в две тысячи четырнадцатом, когда орда «защитников детей» довела до того, что все мужики-преподаватели из-за возможности быть объявленными педофилами срочно покидают школы, а юная поросль издевается над престарелой учительницей физкультуры, записывая это все на камеру телефона.
Остаток вечера прошел спокойно. Гитарист услаждал наш слух своими перлами, несколько человек играли в карты, и только Игорь Смирнов и его друг о чем-то тихо переговаривались. Когда около одиннадцати вечера к нам зашел с проверкой Андрей Игоревич, он остановился в дверном проеме, в глубоком изумлении оглядывая комнату, которую он еще утром наблюдал в жутком состоянии.
– Сергей, это что, твоя работа?
Он смотрел на уже протопленную печку, на чистоту и порядок.
– Да как-то вот так, Андрей Игоревич.
– Такого я не ожидал. Надеюсь, ты продолжишь завтра в том же духе.
– Конечно, я же обещал все привести в нормальный вид.

* * *

Очередное утро особых сюрпризов не принесло. По уже заведенному графику я помог нашим поварихам развести огонь и поставить вариться обед, а сам стал подтягивать орудия производства поближе к кухонному навесу. Как только приготовился обед, я быстро выгреб все угли и двумя ударами ломика превратил сооружение, имеющее наглость называться кухонной плитой, в кучу битых кирпичей. После этого обе Тани помогли все это сгрузить на телегу и вывезти, за исключением целых кирпичей и тех остатков, которые можно вновь пустить в дело, а также чугунных деталей. Сейчас, когда мне помогали два человека, мой труд, конечно, был намного производительнее. И когда наши работники пришли на обед, контуры новой плиты были видны невооруженным глазом.
Девчонки, по-видимому, знали о вчерашних событиях, потому что постоянно косились на меня и что-то обсуждали. Парни же хранили гордое молчание. После трапезы я сразу же начал доделывать начатое. Пришлось как-то продумать конструкцию, чтобы сломанный печной настил все-таки выдерживал вес кастрюль. После нескольких пробных попыток у меня все получилось. Конечно, это было достаточно уродливое сооружение, но я твердо знал, что на этот месяц и даже дольше никаких переделок не понадобится.
Вечером ко мне подошла Таня Воробьева и по секрету сообщила, что в паре километров от нас есть пасека. Она приглашает меня в совместный поход по добыче меда.
– Таня, а как ты предполагаешь это делать? Ведь пчелы уже готовятся к зимовке, весь мед в ульях снят, оставлено лишь то количество, которое необходимо пчелам для зимовки. К тому же как ты будешь защищаться от их укусов?
– Да, мы этого не знали… Ну тогда, наверное, туда не пойдем.
И на этом наш разговор закончился.
Утро прошло по накатанному сценарию, но сегодня я должен был работать в комнате девчонок, и там с утра, как я понимаю, царил ажиотаж. Со всех веревок, висевших в комнате, убирались предметы одежды типа трусиков, лифчиков и тому подобного. Поэтому, когда я зашел, там был относительный порядок: похоже, все вещи похоронены под одеялами.
С печкой девочек оказалось проще всего, стоило лишь поставить на место печную дверцу и укрепить в трубе задвижку. Поэтому к обеду я был свободен. Выйдя на улицу, увидел, как наш Андрей Игоревич на повышенных тонах разговаривает с каким-то бородачом. Подойдя ближе, я услышал, как бородач обзывает нас последними ворюгами, которые украли у него с пасеки несколько банок меда. Вспомнив разговор с Таней, я сразу сообразил, в чем дело. Видимо, наши поварихи все-таки решили отведать сладенького. Но наш куратор грудью встал на защиту подопечных и утверждал, что мы такого поступка совершить не могли.
Так что бедный пасечник ушел от нас несолоно хлебавши.
Я подошел к поварихам. Они также слышали этот разговор и сидели тихо, как мышки.
– Ну что, девушки, угостите медом? – спросил я их.
– Тихо ты! – зашипели они. – У нас уже нет никакого меда. Мы как увидели, что к нам идет этот пасечник, выбросили все три банки в ручей.
Вот же две обормотки! Хватило смелости спереть мед, а сохранить не смогли. Я взял длинный шест и решил попытаться выловить хотя бы одну банку меда, но ручей, как назло, в этом месте оказался очень глубоким, и нащупать ничего не удалось.
Когда я пришел обратно, на меня с надеждой в глазах посмотрели обе Тани, но я только отрицательно покачал головой.
Воспрянув духом после бытовых улучшений и уже немного втянувшись в работу, наши девушки захотели танцев, в чем их поддержала мужская половина, точнее, четверть населения. У кого-то из соседей по деревне девчонки выпросили старый заводной патефон. Надо сказать, работал он исправно. Пластинки, конечно, тоже были из пятидесятых годов. Хотя обнаружилась пара долгоиграющих пластинок уже нашего времени, но их на этом патефоне проигрывать было нельзя. В небольшом помещении патефон слышно было достаточно неплохо.
Из-за малочисленности жителей в деревне мы были избавлены от такого развлечения, как драки с местным молодым населением. Деревенские, конечно, в полном составе заявились на наш вечер, но вели себя смирно. Проводилось мероприятие в комнате у девочек, она была немного побольше. Вальсов никто танцевать не хотел, танцевали в основном медленные танцы, твист, про который все знали, танцевать никто так и не решился, по-видимому, из-за полного отсутствия алкоголя, хотя на одной из пластинок подходящая мелодия была.
Сюрприз меня ждал в середине вечера, когда самая красивая девушка нашей группы Ира Михайлова, встав посредине комнаты, объявила:
– А сейчас девушки приглашают кавалеров! – и первая бросилась в мою сторону, а за ней еще несколько девчонок.
Я танцевал с Иркой, которая, не скрываясь, тесно прижималась ко мне, и думал, что происходит, почему они все липнут ко мне, как мухи на мед, который я сегодня так и не нашел.

* * *

Позавтракав и посодействовав поварам, я наконец отправился, как и все остальные ребята, на поле. С утра трактор с картофелекопалкой прошел пару полей, и на них копошились наши девчонки, собирая картофель в мешки, которые, наполнив, оставляли за собой. Мы на трех телегах проезжали убранную территорию и вывозили мешки к дороге, где нас уже ждала полуторка, в которую и перегружался весь урожай. Машина эта примечательна тем, что у нее не было обеих дверей, а водителя трезвым мы не видели ни разу. Злые языки говорили, что он убрал двери специально, чтобы при необходимости вовремя вывалиться из машины, и кликуха у него была соответственная – Пиндюша, где буквой «н» заменили другую букву, более тонко соответствующую этому прозвищу.
Когда мы, как следует поработав, пришли на обед, на крыльце сидел наш куратор и держался за правый бок. Кто-то спросил его, в чем дело.
– Да вот, товарищи, вроде немного приболел. Наверное, почечная колика прихватила. Я пару таблеток папаверина выпил, может, станет полегче.
Я посмотрел на него более пристально. Что-то меня в его диагнозе не устраивало: ведь с того времени, как мы пришли, он так и не вставал с крыльца. Сидит спокойно, не бегает, держится за правый бок.
– Андрей Игоревич, знаете, у меня ваш диагноз вызывает сомнения. Вы не разрешите осмотреть ваш живот?
Выражение лица Андрея Игоревича, когда он взглянул на меня, словами описать просто невозможно.
– Вундеркинд, если ты и сляпал кое-как печки, это совсем не значит, что ты еще и доктором стал. Отстань, мне и так дурно.
– Андрей Игоревич, но мы же ничего не потеряем, если я вам посмотрю живот. Я скажу вам, что думаю по этому поводу, вы можете это принять к сведению или нет. Ну пожалуйста!
– А, черт с тобой. Пошли глянешь, я хоть посмеюсь, вдруг легче станет.
Когда я начал осматривать живот нашего анатома, мне стало уже не до смеха.
– Андрей Игоревич, а когда у вас заболели поясница и живот?
– Да еще вчера после обеда. Просто периодически прихватывало.
– Так вот, Андрей Игоревич, у вас, по всей видимости, аппендицит, только с атипичным положением аппендикулярного отростка, причем практически все симптомы раздражения брюшины уже имеются, вы же сами все видите. Так что перитонит на подходе. Короче, вы как хотите, а я иду вызвать вам «скорую». А насчет почечной колики сами подумайте, вспомните больных, которые бегали, прыгали, еще черт знает что вытворяли.
Андрей Игоревич смотрел на меня и ничего не говорил, хотя в глазах застыл вопрос: «Андреев, кто ты такой?»
– Так как, Андрей Игоревич, вы согласны с моими мыслями?
– Вызывай «скорую».
Когда часа через два приехал старый газик с хирургом районной больницы, который ради такого случая приехал самолично и полностью подтвердил мой диагноз, Андрей Игоревич подозвал меня и веско сказал:
– Сергей, остаешься за старшего. Из больницы позвоню в деканат, чтобы вам прислали преподавателя, в моей каморке документы и деньги на еду. Мне почему-то кажется, что ты справишься.
Когда машина с нашим куратором скрылась за поворотом, я повернулся к нашим зевакам:
– Ребята, ничего не меняется, пообедали – и на работу. После работы со всеми вопросами, у кого какие есть, ко мне.
Ну вот, не прошло и четырех месяцев в новой реальности, а я уже снова в начальниках, правда, пока очень мелких, но лиха беда начало.
Не успел народ разойтись на работу, как ко мне подошла Таня Большая:
– Сергей, у нас кончаются продукты. Андрей Игоревич все обещал, что выдаст мне деньги, но так и не успел, а на завтра у нас уже нечего варить. Так что ты теперь старший, давай решай.
Мы вместе с Таней направились в комнату куратора. Надо отметить, что в его каморке порядка было немногим больше, чем в нашей комнате до моего вмешательства. После тщательного обыска я обнаружил тонкую папку с документами, где был наш списочный состав и «рыба» договора с совхозом. И еще расписка в получении пятидесяти рублей в совхозной кассе на питание студентов. Там же лежали три бумажки по пять рублей. Это были все деньги на питание на ближайшие двадцать пять дней.
Я быстренько прикинул. Если выделить по рублю на день на каждого из нас, то на месяц нам надо около девятисот рублей. Я прочитал проект договора совхоза с вузом, так никем и не подписанный. В нем, по крайней мере, четко было указано, что совхоз обеспечивает студентов жильем и питанием.
– Таня, готовь список, сейчас мы запряжем лошадь и поедем в совхоз.
Мы ехали с Таней Большой и мирно беседовали. С чего-то вдруг ее пробило на откровенность. Она, вроде бы взрослая женщина, побывавшая замужем и уже разведенная, рассказывала мне, пятнадцатилетнему сопляку, о своих переживаниях, планах. Я полулежал в телеге рядом с ней и тоже размышлял. Раз со мной так разговаривают, наверное, я за прошедшее время сильно изменил личность того мальчишки, в тело которого попал четыре месяца назад. Конечно, я за лето еще и вырос: когда мама собирала меня в совхоз, ни одна старая вещь на меня не налезла. Еще бы – вырасти почти на десять сантиметров и поправиться на десять килограммов! Так что я сейчас практически не отличался от своих коллег студентов-первокурсников.
В совхозе я отправил Таню по магазинам, а сам пошел в контору. Там быстро добрался до директора, и меня начали опускать ниже по чиновничьей лестнице, пока я не оказался у главного бухгалтера, которая объяснила мне, что все, что положено, нам выдали и она не виновата, что мы так быстро потратили все деньги на еду. Я даже не стал спорить и сразу ушел. Зайдя в ближайший райторг, на свои гроши купил плитку шоколада и, снова зайдя в контору, попросил у машинистки разрешения воспользоваться пишущей машинкой.
С большим трудом, с ошибками – привык работать с клавиатурой – напечатал бумагу примерно следующего содержания.

В Комитет народного контроля и ОБХСС Н-ского района от старшего группы студентов Андреева С. А.
Сообщаю следующее: наша группа заехала в совхоз 2 сентября 1964 года для оказания помощи в уборке урожая; со стороны совхоза имеются обязательства о предоставлении нам жилья и продуктов питания или их денежного эквивалента. На данный момент совхозом выдано пятьдесят рублей на питание, о чем свидетельствует приложенная расписка. В настоящее время денег для питания студентов нет. Прошу вас разобраться, куда исчезли деньги, предназначенные для нашего питания.
7 сентября 1964 года 
Старший группы студент 
первого курса Андреев С. А. 

Напечатав записку в четырех экземплярах, я вновь отправился в бухгалтерию, где вручил первый главному бухгалтеру. Прочитав мое творение, эта полная женщина побелела так, что я думал уже об оказании медицинской помощи. Потом ее лицо приобрело морковный цвет, она посмотрела на меня и сказала:
– Идите в кассу, вам выдадут деньги согласно нашим нормам питания до конца сентября.
– Большое спасибо, – сказал я и вручил ей оставшиеся три экземпляра моей писанины.
Получив деньги в кассе, я отправился на поиски Тани, хотя далеко искать ее не пришлось. Она стояла в очереди в райторге, где я покупал шоколадку, и пыталась на пятнадцать рублей закупить продуктов на всю нашу бригаду.
– Таня, вот тебе деньги на эту неделю, закупай все, что необходимо.
Когда дело было сделано, мы вдвоем быстро все перегрузили в телегу и отправились в сторону, можно сказать, своего дома. Едва отъехали от поселка, как Таня, сделав вид, что смущается, откуда-то достала бутылку плодово-ягодного вина.
– Сережа, специально купила, надо ведь отметить твои старания.
И мы вдвоем сидели на телеге, свесив ноги, и по очереди пили из горлышка это вино, пока наша кобыла мягко шлепала подковами по грунтовой дороге.
После ужина я расположился в комнате куратора и писал отчет о проведенной работе: сколько гектаров на сегодняшний день мы убрали и сколько еще остается.
Неожиданно скрипнула дверь, и без стука вошла Ира Михайлова, явно приготовившаяся к визиту. Она была в легком платье с накинутой поверх симпатичной кофтой. Я увидел даже следы макияжа: глаза, не очень умело подведенные черной тушью, и какая-то помада на губах.
– Сережа, – сказала она капризным голосом, – вот посмотри, пожалуйста, какие у меня руки. Разве можно такими руками собирать картошку? Может, ты мне найдешь другую работу?
Она встала передо мной, по ее мнению, в самой выгодной позе.
«Ну вот, началось», – подумалось мне. А я-то надеялся, что девочки с подобными предложениями будут атаковать меня лишь с завтрашнего утра.
– Покажи, Ира, свои руки. Да, кожа суховата, а больше ничего не вижу. Ты вечером чем-нибудь обрабатываешь кожу?
– Конечно. У всех девочек есть «Душистый глицерин».
– Вот и хорошо. Работай и не забывай ухаживать за руками, они тебе еще пригодятся.
– И это все? Ты меня не освободишь от картошки хотя бы на пару дней?
– Нет, дорогая, а чем ты лучше других?
– Ну ладно, ты еще пожалеешь о своем решении.
Ира, резко развернувшись, ушла, сильно хлопнув при этом дверью.
Слава богу, подобных визитов на сегодня больше не было. Закончив подсчеты, я пошел спать к парням на свое место.
Утром я оказался в некотором затруднении. Мои поварихи без меня уже не мыслили своего существования. И хотя я вставал раньше остальных на час, этот час был посвящен работе на кухне.
Затем началось. Приехал тракторист, и нужно было договариваться, где и сколько он сегодня поднимает картошки. Потом возникли проблемы у возчиков с неисправной упряжью… Когда я пришел в себя, было уже около двенадцати часов. Пока я думал, чем дальше заняться, на дороге показался старый ГАЗ-69. Машина подъехала и остановилась около нашего стана. Из нее выпрыгнул пожилой полный мужчина, одетый в скромный серый костюм, и за ним вышел еще один, повыше ростом и заметно прихрамывающий. Я назвал свое имя и попросил объяснить цель визита. Они оба посмотрели на меня весьма удивленно. Пожилой представился:
– Я директор совхоза, Семенов Илья Антонович, а это представитель вашего факультета, Валерий Сергеевич. Он куратор группы студентов, работающих на другом участке в двадцати километрах от вас, и приехал узнать ваши проблемы и помочь, если что. Но зачем я вам все это объясняю – Валерий Сергеевич сам все объяснит. Ну а пока расскажите мне, чем вы так напугали моего главного бухгалтера, что она второй день пьет валерьянку.
– Илья Антонович, а я ничем вашего бухгалтера не пугал. Мы просто поговорили, и она пошла навстречу моей просьбе, выдав деньги на питание нашей группы до конца сентября. Да вы не беспокойтесь! Видите, как у нас дружно идет работа, с вашим заданием мы справимся.
И я показал на поле, где уже заканчивал работу трактор с картофелекопалкой; отряд наших девушек дружно собирал картошку в мешки, а на месте погрузки машины этих мешков лежала уже гора.
Директор с куратором переглянулись.
– Да, мы видим, неплохо работаете, – согласился директор.
– Я сейчас вас оставлю, пойду поговорю с моими работниками, а вы пока обсудите ваши проблемы.
– Тебя, по-моему, Сергеем зовут, – обратился ко мне Валерий Сергеевич. – Так вот, такая ситуация, Сергей. Ваш куратор уже прооперирован, пока, тьфу-тьфу, все нормально. Но дело в том, что свободного человека для вас в настоящее время нет. Как ты, справишься в одиночку? Я, собственно, приехал посмотреть, что у тебя получается. И пока картина радует.
– Валерий Сергеевич, сейчас уже вроде как все налажено, все вошли в рабочий ритм. С совхозом тоже взаимодействие в порядке, так что, думаю, справлюсь.
– Очень хорошо. От меня какая помощь нужна? Может, есть больные, кто-то простыл? Я могу посмотреть.
– Да нет, Валерий Сергеевич, больных пока нет, вопросов тоже.
В таком ключе мы продолжали разговор, пока вместе с любопытствующим куратором обходили спальни и кухню. По его слегка завистливым замечаниям я понял, что их быт устроен еще хуже, чем наш.
Вскоре к нам подошел директор совхоза:
– Сергей, у меня есть просьба к вашей группе. Так получилось, что у нас каким-то образом остались нераспределенными два гектара полей. Я тут посмотрел, у вас неплохо получается, может, вы возьметесь их сделать?
– Илья Антонович, я так понимаю, что мы будем работать еще на двух гектарах, но что мы будем за это иметь?
– Хм, вот видишь, Валерий Сергеевич, как нынешние комсомольцы разговаривают. Вместо того чтобы помочь, сразу пытаются условия выставить.
Валерий Сергеевич на эти слова согласно кивал, но не говорил ни слова.
Я тоже молчал и смотрел на директора.
– Ну ладно, говори, что хочешь.
– Во-первых, я хочу, чтобы трактор с картофелекопалкой мы не ждали полдня, а получали в первую очередь. И чтобы машина возвращалась чаще и привозила все мешки назад вовремя, а то у нас простои по часу и больше, потому что не хватает мешков. И потом, вы знаете, наверное, что такое аккордно-премиальный подряд. Так вот, мы хотим в качестве премии уехать не как все, третьего октября, а сразу, как выкопаем всю картошку.
– А если вы не справитесь до третьего октября?
– Тогда уедем, когда справимся.
На том и порешили. После беседы начальники нас покинули.
Вечером за ужином я огласил условия соглашения. Сначала на меня обрушился вал критики, особенно со стороны девочек. Но потом, когда я объяснил свои расчеты и сообщил, что мы сможем уехать на неделю раньше всех, увеличение фронта работ не вызвало большого неприятия. Никто не хотел задерживаться здесь надолго.
Ближе к ночи я сидел за столом с ребятами и активно резался в подкидного дурака. Ко мне подошла Таня Большая и отвела в сторону:
– Сережа, дай мне ключ от комнаты куратора.
– А в чем дело?
– Ну дай, мне надо посмотреть Свету Климову.
– Там что-то серьезное?
– Да ничего страшного, давай ключ.
Я отдал ключ и продолжил игру. Через двадцать минут ко мне вновь пришла Таня. Она была вспотевшая и выглядела несколько растерянной. Вновь отведя меня в сторону, девушка сказала:
– Сережа, Свету Климову надо завтра отправить в больницу.
– Слушай, Таня, перестань говорить загадками и объясни, в чем дело, иначе разговора не будет.
– Понимаешь, сегодня Света обнаружила у себя клеща, тот сидел у нее на половой губе. Мы пошли в комнату, и я попыталась удалить клеща – он уже был прилично напившийся, – но неудачно, головка осталась в коже. Попробовала удалить ее иголкой, но вчера я разбила хорошие очки и почти ничего не вижу. А Светка, стоит только дотронуться иголкой, дергается и визжит.
Еще бы не визжала, там такая чувствительность.
– Таня, из-за такой ерунды отправлять двух человек и телегу не буду. Я видел у тебя стерилизатор для инсулиновых шприцев. Я так понимаю, ты их кипятишь на какой-либо случай. Так что пошли, я сейчас удалю эту головку.
– Ты, мальчишка, будешь удалять клеща у девушки в таком месте?
– Я не мальчишка, а студент первого курса медфака и, надеюсь, будущий врач. А ты, между прочим, уже дипломированный фельдшер, так что идем без разговоров.
Когда мы зашли в комнату, Света сидела на топчане. Рядом с ней лежали ее трусики. Увидев меня, девушка быстро сунула их под себя и залилась краской так, что, пожалуй, не нужно было и света.
– Так, Таня, я не смотрю. Пусть Света ложится на стол, прикрой ее хорошо и сделай так, чтобы лампочка светила туда, куда надо.
Когда я повернулся к столу, это было что-то. Старательная Таня выполнила мои указания на все сто. Занавески на окнах были плотно задернуты; дверь кроме ключа была закрыта еще на палку; а на столе лежала Света, целиком закутанная в простыню, так что было видно только верхнюю часть головы с тревожно блестевшими глазами. Между ее раздвинутыми ногами также лежала простыня, открывавшая маленькую узенькую полоску кожи половой губы.
– Таня, набери полкубика новокаина полупроцентного, – скомандовал я. – Света, тебе зубы удаляли?
– Да, один, в прошлом году, – раздался дрожащий голосок.
– Тогда лежи смирно и ничего не бойся, сейчас будет небольшой укольчик.
Я ввел ей подкожно полкубика новокаина прямо под видневшуюся головку клеща.
– Ну а сейчас полежи спокойно пару минут.
И я заговорил уже с Таней, обсуждая завтрашние проблемы. Не переставая говорить, взял иголку от шприца и привычным движением выдернул головку клеща. Таня уже подавала мне шарик с йодом, которым я и прижег ранку. Таня начала все убирать, когда вновь пискнула Света:
– Сережа, а мне еще долго ждать? Я боюсь.
– Света, ждать уже ничего не надо, все сделано. Сейчас я уйду, а ты одевайся.
Когда я пришел через двадцать минут, все было прибрано. Света снова сидела на топчане. Увидев меня, она опять зарделась как маков цвет.
– Таня, я надеюсь, градусник у тебя есть? Два раза в сутки в течение десяти дней измеряй Свете температуру. Кстати, где один клещ, там могут быть еще, так что проводите-ка у себя осмотры вечером. А я скажу парням, чтобы тоже осматривали друг друга.
– Сережа… – обратилась ко мне Света, по-прежнему красная как рак, – пожалуйста, не рассказывай никому, что ты удалял у меня клеща в таком месте.
– Ну что ты, глупенькая, конечно, не расскажу. Если только ты сама не ляпнешь кому-нибудь по секрету, а уж тогда на следующий день об этом узнают все. Ну а мы с Таней будем молчать, как молодогвардейцы.
Когда Света ушла к себе, Татьяна долго мялась, потом все-таки спросила:
– Где ты этому научился? Ведь я видела, как ты делал инъекцию и снимал головку клеща. Сразу понятно, что у тебя в этом большой опыт. Я не поверю, что вчерашний школьник может без подготовки подобное сделать, хотя, конечно, в этом ничего особенного нет.
– К твоему сведению, я хотел стать врачом уже давно. И всю литературу, которая попадала в руки, внимательно читал. Кроме того, последние полгода я работал санитаром в оперблоке городской больницы, где проводились все экстренные операции. Меня даже пару раз брали хирурги в помощь при операциях. Как ты думаешь, можно там чему-нибудь научиться, не особенно зацикливаясь на теории?
– Да, оказывается, есть ребята, которые серьезно относятся к выбору профессии, – вздохнула Таня и, поблагодарив меня за помощь, тоже ушла к себе.

* * *

Несколько дней все проходило достаточно спокойно. Еще несколько девчонок попробовали пробить меня на «слабо», уговаривая освободить их на время от работы, но этот номер не прошел. И больше никто не пытался меня разжалобить.
Мы с Таней Воробьевой несколько раз ходили к ручью. Она все пыталась достать банки с медом, но то ли их унесло течением, то ли еще что, но мы не могли ничего найти. Ходили мы с ней уже в сумерках, под понимающие взгляды наших товарищей. Среди некоторых девушек и парней тоже возникли симпатии, так что вечерами по дороге бродили не мы одни.
Девчонки притащили откуда-то радиолу на ножках и несколько более приличных пластинок. Почти каждый вечер у нас играла музыка и шли танцы, пока около полуночи не появлялся я, командным тоном прекращая все это действо. Конечно, ребята были недовольны, но надо было отдыхать, ведь работали без дураков – все хотели побыстрее домой.
Отношения с Таней Воробьевой у меня шли ни шатко ни валко. Она была совсем не против поцеловаться и пообниматься, но чувствовалось, что для нее это просто развлечение.
Парни уже наладили канал привоза спиртного, и у нас стала появляться водка. Я из этого скандала устраивать не стал, но предупредил:
– Ребята, если кого увижу пьяным и кто-то на следующий день не выйдет на работу, не обижайтесь – все станет известно в деканате. А так, если две бутылки водки на двенадцать человек раз в неделю, то это ерунда.
Шли дни, и погода стала портиться. Зачастили дожди. Только сейчас многие поняли, что значат хорошие сушилки для одежды и теплые печи. Но, несмотря на теплые комнаты, у нас появились первые больные. Две девочки простыли и лежали у себя, в их лечении я целиком доверился Тане Большой, заметив, однако:
– Мы все в одной лодке, и если ты дашь поблажку симулянтам, то мы все просто уедем позже, чем все остальные.
Парни пока держались и не болели. Отношения у меня с ними были неплохие, но после памятной беседы со Смирновым они держали известную дистанцию.
Пару раз приезжал Валерий Сергеевич. Ходил, проверял все углы, спрашивал про поведение студентов, смотрел, как идет работа на полях, но особо не задерживался. Благодаря тому что я неплохо общался с трактористами, простоев у нас практически не было. Даже с Пиндюшей у нас все наладилось, особенно после того, как я реквизировал у парней очередную бутылку и сунул ему. Количество рейсов к нам сразу увеличилось, и недостатка в таре тоже не было. Но к концу сентября энтузиазм у наших девушек стал явно иссякать, сказывались тяжелая работа, дождливая погода и грязь. Мне приходилось выходить на поле и поднимать настроение масс бодрыми призывами. Девочки даже сложили про меня песню примерно такого содержания:

То не ветер ветки клонит,
Не дубравушка шумит,
В поле нас Андреев гонит
И ругает и бранит.

Но худо-бедно мы все-таки закончили всю уборку к двадцать восьмому сентября. Я съездил в контору, получил на руки нужные документы и даже благодарственное письмо в деканат за ударную работу.
Когда ближе к обеду я приехал к нам в деревню, меня встретил организационный комитет по отвальной во главе с Таней Большой.
– Послушай, Сережа, мы тут работали, как ударники коммунистического труда, надо же и отметить окончание работ. Уезжаем завтра днем, так что все надо сделать сегодня.
Думал я недолго. Конечно, надо отметить это дело. Для быстроты закупок мной был задействован Пиндюша. Тот, узнав, что мы его приглашаем на отвальную, проявил жуткий энтузиазм и с удовольствием курсировал между нашей деревней и райторгом. Я же пошел по деревне. Еще в начале нашего пребывания я выяснил, что несколько семей держат овец, – туда и лежал мой путь. Долго ходить не пришлось. В первом же доме я по приличной цене сторговал баранчика, которого и притащил за собой на веревке. Никогда не думал, что это такое трудное дело – тащить за собой барана. В это время на нашем пункте полным ходом шла варка и готовка. Девчонки, которые не принимали участия в этой деятельности, уже ходили в платочках, скрывавших бигуди на голове.
Когда я притащил баранчика на кухню, меня удивила Таня Большая. Она уставилась на барана, и слезы градом потекли по ее лицу.
– Не надо резать баранчика! – только повторяла она.
Но кроме нее, никто таким чувством защиты животных не страдал. Я быстренько зарезал и освежевал несчастного и насадил на вертел, предварительно обмазав смесью соли и перца. У нас имелся один паренек восточного типа, звали его Коля, а уж кто он был по национальности, никого в то время не интересовало. Но, учитывая его восточную внешность, я решил, что в самый раз ему будет поручить жарить этого барана. Надо сказать, в своих расчетах я ошибся, но это выяснилось гораздо позже.
К семи часам стол был готов. В комнате девчонок в ряд поставили все столы, вдоль них – все имеющиеся лавки. Когда я увидел количество бутылок водки и вина, у меня по спине пробежал холодок.
«Андреев, – сказал я сам себе, – смотри, как бы из этого не вышло худого».
Но слово не воробей, и раз дал добро на отвальную, так держи. И мы начали. Со мной рядом сидел Пиндюша. Он вообще в последние дни очень сильно зауважал меня и в порыве откровенности сообщил, что было бы неплохо, если бы директором совхоза сделали меня.
Этот Пиндюша меня и подкосил. Подливал он прилично. Хотя в прежней жизни эту дозу я бы просто не заметил, но здесь-то я не пил вообще, и мой неокрепший организм не выдержал. Я еще помню, как ел кусок недожаренного барана, как рядом со мной упал вместе с табуреткой Пиндюша и захрапел. Потом все слилось в мутную череду событий. Я танцую и прижимаю к себе какую-то девчонку; вот я стою у ручья и отдаю природе то, что съел и выпил, и потом пью прямо из ручья холодную, пахнущую свежестью воду; а потом я держу в руках обнаженную Таньку Воробьеву, и она, тоже во хмелю, шепчет:
– Ну, Сережа, не бойся, я твоя.
Меня как стукнули молотком по голове. Я выпустил из рук горячее девичье тело. Мы сидели почти раздетые на куче нашей одежды прямо на берегу ручья и даже не замечали ночного холода.
«Ты что же делаешь, пьяный дурак? Зачем создаешь себе проблемы на ровном месте? Или хочешь веселой свадебки на первом курсе?!» – высказал я сам себе.
– Таня, оденься, пожалуйста, здесь холодно, – промямлил я.
Та с недоумением посмотрела на меня и, не сказав ни слова, начала одеваться. Вслед за ней быстро оделся и я. Мы молча пошли обратно к дому. Там уже царила тишина, все разбрелись кто куда: парочки – по ранее найденным местам, а большинство уже легли спать. Все было спокойно, только Таня Большая сидела у плиты и доедала приличный кусок бараньей ноги.
– Таня, ты так жалела бедного барашка, как же ты можешь его есть? – удивился я.
Девушка на это ничего не ответила, только махнула рукой, дескать, идете – и идите.
И мы с Воробьевой пошли спать, увы, в разные места.
Утро было серым, погода совсем испортилась. Но настроение у всех было хорошим. Проспавшийся Пиндюша завел свою машину. Мы набились в кузов, как сельди в бочку, и поехали на станцию. Впереди нас ждала учеба.

* * *

Когда мы гурьбой вывалились из вагона, шел мелкий осенний дождь, поэтому никто не задерживался. Мы быстро распрощались на перроне, пообещав встретиться вновь через неделю уже на занятиях пятого октября.
Дома меня никто не ждал. Мама была на работе, Лешка – в школе. Только одна бабушка встретила меня в дверях:
– Ну что, копарь, наработался? Картошки-то хоть привез? А похудел-то как, одни глаза торчат да мослы! Давай быстро в ванну, и не забудь переодеться, а то козлом от тебя прет.
Я залез в горячую ванну и нежился с час. Конечно, мы в совхозе тоже три раза были в бане, но там всегда была куча народу, и вся помывка проходила в спешке.
Выйдя, надел чистую одежду, приготовленную бабушкой, и накинулся с волчьим аппетитом на настоящую еду.
Пообедав, я наконец почувствовал, что напряжение, державшее меня в тонусе весь месяц, начинает исчезать. Меня клонило в сон, я лег и вырубился до вечера.
Разбудил меня приход Лешки. Он шумно вбежал в комнату и заорал:
– Ура, Сережка приехал!
И тут же начал вываливать на меня все школьные новости за последний месяц. Ничего сверхъестественного в школе, конечно, не происходило. Но когда он заговорил о директоре, я вспомнил свое обещание, данное Розенбергу, о встрече с представителем КГБ.
Под Лешкин треп я сидел и обдумывал все плюсы и минусы этого контакта.
Разумеется, если это учреждение заинтересовалось мной с подачи директора, то все сведения обо мне уже собраны. И не исключено, что сейчас собираются дополнительные сведения обо мне после картофельной эпопеи. Не забыли наверняка получить информацию от соседей, тренера и сотрудников больницы, где я работал. Так что придется очень подробно продумать свои ответы, это не Тане Большой очки втирать.
«А может, не ходить на эту встречу?» – думал я. Да нет, так не пойдет. Пожалуй, надо будет сыграть роль немногословного целеустремленного комсомольца, который знает, чего хочет от жизни в плане карьеры, но в то же время является патриотом своей страны.
Да ведь в октябре будет пленум ЦК, где снимут Хрущева, его место займет Брежнев, и начнется эпоха, которую некоторые считают самым лучшим временем в своей жизни, а другие – эпохой застоя.
Нет, упоминать об этом для меня слишком опасно, так что это отпадает. Все, я определился. На встречу придет активный комсомолец, озабоченный получением медицинского образования и делающий все для того, чтобы лучше овладеть будущей профессией. Обладает определенными организаторскими способностями, при этом патриот и согласен работать в КГБ внештатным сотрудником для обеспечения безопасности своей страны.
А быть внештатным сотрудником КГБ – очень неплохо для моих планов. Если я наметил себе конкретную цель – Кремлевскую больницу, фильтра КГБ мне не избежать. Так пусть лучше проверку будет проходить уже их сотрудник, зарекомендовавший себя.
Через пару часов с работы пришла мама, и все охи и ахи повторились в том же объеме. Мы дружно сели за стол.
Тут уж от меня потребовали гораздо более подробного рассказа о пребывании в совхозе. Я скрывать ничего не стал, просто старался не выделять свою роль, представляя дело так, будто все шло само собой. Но моя мама носом чуяла все мои недомолвки и в конце концов вытянула подробности сельской жизни, ну за исключением личных дел. Хотя она старалась и это выведать, но безуспешно.
– Нет, вы посмотрите! О чем думали в вашем деканате! Это же надо – пятнадцатилетнего сопляка оставили за старшего! А если бы что-то произошло? Кто бы за это все отвечал? Нет, я такое в первый раз в жизни слышу! Ты же сам сказал, что там была взрослая женщина-фельдшер, почему ее не оставили в качестве старшей?
– Ну, значит, не сочли достойной.
– Ах ты, мелочь! Это ты-то достойный! Да все твое достоинство – только девок обхаживать! Небось в деревне опять новую себе завел. Мне бабушкой-то еще не светит стать в следующем году?
– Мама, перестань, пожалуйста, ведь все прошло нормально. Мы выполнили план уборки, приехали почти на неделю раньше остальных да еще привезли благодарственное письмо за работу. Так что твой сын не только девчонкам голову морочит, но и работать может.
– Вот, Дашка, гляди-ка! Я-то все твержу, что он в отца, а оказывается, он в тебя пошел. Ты вон всю больницу в кулаке держишь, хоть и медсестра: парторгом работаешь, указания главному врачу даешь, так он с тебя пример и взял, всех построил, – высказала свое мнение бабушка.
– Хватит ругаться, давайте ужинать.
Но мама еще долго не могла остановиться. Я ведь за месяц написал всего два коротеньких письма, в которых ни слова не говорил о том, что у нас происходит. Поэтому она жила в полной уверенности, что у нас есть руководитель, за нами присматривает взрослый человек, а тут оказалось, что ее сын, который еще полгода назад играл во дворе в футбол, сейчас проявил себя успешным организатором на уборке картошки.
Но в конце концов все успокоились, и мы все же поужинали.
Вечер прошел спокойно, хотя мама, как Шерлок Холмс, все пыталась выведать, не появилась ли у меня новая зазноба и не изменил ли я столь горячо любимой ею Ане.
На следующее утро я вместе с Лешкой отправился в школу. На его недоуменный вопрос, что я там забыл, ответил, что мне надо встретиться с директором по вопросу документов. Для Лешки этого хватило. А мама уже ушла на работу, иначе она бы подумала, что я спешу увидеть свою Аню после месячной разлуки.
Когда я зашел в вестибюль на первом этаже, ко мне кинулись мои бывшие одноклассники, жаждущие узнать, что это я тут делаю. Но вдруг они расступились, и мне на шею бросилась Аня. Не стесняясь никого, она поцеловала меня, а потом еще и обвела всех присутствующих гордым взглядом.
– Ты ведь по мне скучал, поэтому и пришел сразу в школу? – тихо спросила она.
Ну что, по-вашему, я должен был ей сказать?
– Конечно, Анечка, я пришел тебя увидеть. Очень по тебе соскучился. Пойдем поговорим в уголке до начала урока.
И в течение двадцати минут я подробно докладывал ей обо всем, что со мной было, исключая отдельные моменты. Аня, простая душа, слушала внимательно, иногда со слезами на глазах. Потом сообщила мне, что очень благодарна за те два письма, которые я ей написал, – читали их всей семьей. Но вот она каждый день хотела написать мне письмо, но все рвала, потому что никак не могла сказать все словами. Произнеся это, она заплакала. Мне пришлось утешать ее и вытирать слезы этому плачущему чуду. Наконец, к моему облегчению, прозвенел звонок, и Аня отправилась на учебу, а я – в кабинет директора.
Исаак Наумович был занят. Кому-то из педагогов удалось его разозлить: из кабинета доносились колоритные выражения, которые позволял себе бывший замполит, правда, без матерных слов. Наконец накачка закончилась, из кабинета с печальным видом вышел учитель физкультуры и отправился на урок.
Когда я робко постучал в дверь, до меня донеслось раздраженное:
– Войдите.
Но когда я оказался в кабинете, лицо Исаака Наумовича, до этого багровое, быстро приобрело нормальный вид. Поздоровавшись со мной за руку, он предложил сесть.
– Ты ведь ко мне по тому вопросу, что мы обговаривали в деревне?
– Исаак Наумович, я вчера приехал с уборки картофеля – и сразу к вам.
– Ну вот и хорошо. Сейчас я позвоню и договорюсь обо всем, подожди пару минут.
Действительно, поговорил он всего ничего и положил трубку.
– Так, Сережа, завтра к одиннадцати часам тебя будут ждать по этому адресу.
Он написал что-то на листке.
– Прочитай и запомни. Парень ты молодой, память у тебя хорошая, а бумажку оставь у меня.
После этого мы поговорили еще минут пятнадцать. Исаак Наумович интересовался, как проходила уборка, как вообще идет жизнь в этом совхозе. Он пожелал мне удачи в учебе, и мы расстались.
Я шел по городу. После месячного пребывания в деревне мне казалось, что повсюду кипит жизнь. Рабочий день был в разгаре, и поэтому на улицах было не очень много народу. В основном бабушки, идущие куда-то по своим делам. Но грузовики, везущие строительные материалы, множество строительных кранов над городом, деловито переносящих грузы, музыка из репродуктора, установленного на крыше одного из зданий, создавали радостный деловой настрой.
Делать мне было в общем нечего, и я решил побродить по улицам, перед тем как зайти в деканат и отдать документы об успешном завершении уборочных работ. К тому же сегодня впервые за несколько дней тучи разошлись, и вовсю светило нежаркое осеннее солнце.

* * *

В это время в деканате медицинского факультета проходило совещание с участием представителя партийного комитета. Решался вопрос о работе с первым курсом.
– Товарищи! – обратилась к присутствующим декан факультета. – Вы все знаете, что уже со следующей недели начнутся занятия на первом курсе после его возвращения с уборки картофеля. Поэтому сегодня у нас на повестке дня организация групп студентов, выбор старост групп и выбор старосты курса. Это достаточно ответственное дело, и здесь присутствует парторг университетской партийной организации, который будет участвовать в нашей работе. Итак, слово предоставляется куратору первого курса Мыльникову Борису Николаевичу. Пожалуйста, Борис Николаевич, мы вас слушаем.
– Уважаемые товарищи! На первый курс зачислено в этом году двести тридцать два человека. Из них двести шестнадцать – студенты, закончившие десять классов в этом году, двенадцать человек – уже поработавшие медицинские работники, в основном фельдшеры, и четыре человека – тоже фельдшеры, но это ребята, которые отслужили медиками в армии и смогли набрать нужный балл на экзамене для поступления. Мы распределили студентов в группы по одиннадцать человек и одну группу из двенадцати человек. В итоге получилась двадцать одна группа. Всех стажников мы распределили равномерно среди этих групп и, естественно, назначили их старостами. Но у нас остается еще шесть групп, где стажников нет. Там необходимо выбрать из окончивших школу в этом году. Я приготовил список кандидатур по характеристикам, но сначала предлагаю обсудить кандидатуру старосты курса. В этом году к нам поступил на учебу закончивший срочную службу в армии фельдшер Олег Заров. Он в отличие от всех остальных стажников является кандидатом в члены партии. Кандидатом его приняли во время службы. Наша партийная организация уже поставила его на учет и рекомендует в старосты курса. У меня пока все.
– Кто-нибудь хочет что-то добавить к выступлению Бориса Николаевича?
– Но позвольте! – подняла руку заведующая кафедрой гистологии Ирина Леонидовна Пятеляева. – Мне буквально вчера звонил мой ассистент Валерий Сергеевич Смирнов. Он сообщил, что они заканчивают все вовремя и выезжают, и между делом рассказал об отвратительном поведении Олега Зарова, который весь месяц третировал своих товарищей, практически не работал и, пока у него были деньги, беспробудно пил. А позавчера он устроил драку с местными ребятами и сейчас отлеживается от побоев и опять не работает. В расположение группы уже приезжал местный участковый и разбирался с этим случаем. Так что я решительно против того, чтобы такой человек был старостой курса.
– Позвольте мне! – поднял руку парторг. – Уважаемая Ирина Сергеевна, о поведении Олега Зарова и этом прискорбном случае наша парторганизация уже в курсе. Но вы недооцениваете важность политического момента. Ведь Олег Заров был избран в кандидаты в члены КПСС во время службы в армии, коммунисты его части не просто так оказали ему доверие. И мы не можем разбрасываться такими людьми. Естественно, мы серьезно побеседуем с Олегом Заровым на партийном собрании и хорошенько его пропесочим, но тем не менее старостой курса должен быть избран кандидат в члены КПСС.
– Итак, товарищи, – вновь вступила в разговор декан факультета, – кто за то, чтобы старостой курса был Олег Заров?
Все преподаватели, не глядя друг на друга, дружно подняли руки.
– Сейчас остались мелкие вопросы по назначению старост в оставшиеся шесть групп, – сообщил Борис Николаевич. – Я сам по характеристикам уже отобрал шесть кандидатур, но одну во избежание каких-либо вопросов хотел обсудить с вами. Вы ведь в курсе, что в этом году к нам поступил мальчик, закончивший восемь классов и сдавший по разрешению роно экзамены за десять классов экстерном. Характеристика из школы у него блестящая, но я остановил свой выбор на нем, потому что он, оставшись старшим группы студентов, отлично провел работу. Их группа уже выполнила свое задание и приехала домой. Я считаю, что, несмотря на молодость, это будет неплохой староста. У кого-нибудь есть возражения по этому поводу?
– Борис Николаевич, а это не шутка, что этот мальчишка поставил диагноз нашему Андрею Игоревичу? – раздался чей-то голос.
– Товарищи, я что-то об этом слышал, но точно не знаю. Вот Андрей Игоревич появится и все расскажет. Я так понял, возражений по этой кандидатуре нет?
И все утвердительно промолчали.
Снова речь взял парторг:
– Товарищи, в этом году на первом курсе у нас учится дочь корреспондента газеты «Правда» Ирина Аронова. Я попросил бы вас, когда вы ведете лекции и занятия, помнить о том, что все, что у нас происходит, может сразу же стать известно на очень высоком уровне.
И на такой воодушевляющей ноте совещание было завершено.

* * *

Поболтавшись по городу и с грустью посмотрев на пивной ларек, у которого почти не было народу, я двинул в деканат. Когда зашел к секретарю и представился, вокруг возник небольшой ажиотаж. Откуда-то выскочили еще две пока неизвестных мне особы, и начался перекрестный допрос обо всем, что случилось за время нашего пребывания в совхозе. Больше всего женщин интересовало, как это я справился в одиночку со всеми трудностями. Одна из них, стуча кулаком по своей немалой груди, заверяла, что они ну просто не имели никакой возможности выделить еще одного преподавателя нам в поддержку, хотя я об этом даже и не упоминал.
Минут через пять такого оживления из кабинета декана вышел мужчина. Узнав, в чем дело, пригласил меня в свой кабинет. Так я познакомился с куратором нашего курса, заведующим кафедрой микробиологии Борисом Николаевичем Мыльниковым.
Борис Николаевич в своем любопытстве нисколько не отставал от работниц секретариата. Мне пришлось в подробностях рассказывать всю эпопею снова. Но куратора в отличие от женщин больше заинтересовал случай с Андреем Игоревичем. Я, уже как обычно, сослался на свой небольшой опыт пребывания в роли санитара городской больницы, добавив, что практически такого же больного оперировали при мне в одно из последних дежурств. Тут Борис Николаевич и сообщил мне, что я назначен старостой одной из групп и это как бы признание моих заслуг в битве за урожай.
Да… засветившись один раз, будешь светиться всю жизнь. Распрощавшись с приветливым куратором, я отправился домой.
Весь вечер, пока мои родные, затаив дыхание, смотрели фильм «Сотрудник ЧК», который в первый раз в этом году показали по телевизору, я обдумывал завтрашний разговор с представителем КГБ. Я понимал, что на данном этапе, собственно, ничего не решится, парнишку пятнадцати лет, хоть и из семьи с безупречной репутацией, никто к активной работе привлекать не будет, но меня пока скорее всего попросят докладывать о настроениях среди студентов и, может, о каких-либо антисоветских высказываниях. Здесь мне надо быть очень осторожным: показать негодование молодого, идеалистически настроенного комсомольца по поводу того, что его заставляют стучать на своих товарищей, а не ловить американских и других шпионов, но провести это таким образом, чтобы хотя бы временно меня не трогали. И нужно при этом, чтобы я у них всегда был в запасных – таких, которых можно привлечь к делу в случае необходимости. Поддержка КГБ мне особенно понадобится для возможности попасть в 4-е управление Минздрава. В мыслях я так и не оставил своих попыток что-то изменить в будущем родной страны, хотя хорошо понимал свои мизерные возможности в этом.
Не раз меня посещала мысль: «А может, бросить все это дело? Закончить вуз, заняться трансплантологией, тем более что с моими знаниями я наверняка стал бы в этом деле крупной величиной и мог жить спокойной, богатой жизнью. А перед жутью девяностых годов уехать на Запад». И я наконец решил: буду делать все, что смогу, а там как кривая вывезет. Нечего забивать голову всякой ерундой. В первую очередь мне сейчас нужно, чтобы моя мама прожила отмеренный ей судьбой, а не болезнью срок. И с этими мыслями я заснул.
Утром я объявил, что сегодня пойду по магазинам, надо кое-что прикупить к учебе, и под это дело выклянчил у мамы и бабушки двадцать рублей. Около десяти часов я вышел из дома.
Указанный Исааком Наумовичем адрес я нашел без труда. Трехэтажный дом сталинской постройки ничем не выделялся из ряда остальных на этой улице. Когда я позвонил в дверь, мне открыли практически сразу. За дверью стоял пожилой мужчина в домашней одежде с невыразительным лицом и гладко зачесанными назад волосами.
– А, Сережа пришел, – обрадовался он. – Ну заходи, гостем будешь. – И закрыл за мной дверь. – Раздевайся, располагайся, сейчас я поставлю чайник. Надеюсь, от чая ты не откажешься. Меня зовут Владимир Иванович. Сейчас мы с тобой попьем чаю с баранками – надеюсь, ты любишь баранки? – и поговорим.
И мы поговорили. Владимира Ивановича интересовало все: как я учился в школе, как занимался в секции, какие у меня друзья, какие фильмы я люблю, почему я решил поступать в университет на медицинский факультет.
На все его вопросы я старался отвечать полностью откровенно и в меру наивно для парня пятнадцати лет моего уровня развития. К моему удивлению, за всю беседу так и не прозвучало предложение о работе КГБ.
Может, он ждал, чтобы я сам предложил что-то делать для комитета?
В конце Владимир Иванович сказал:
– Ну вот видишь, как мы с тобой хорошо поговорили. А теперь ты свободен. Иди и постарайся хорошо учиться, нам нужны образованные люди. Когда понадобится, мы тебя найдем.

* * *

На следующий день в управлении КГБ по городу Энску шла беседа между двумя офицерами. Старший, полковник госбезопасности, расспрашивал своего подчиненного об итогах беседы с Андреевым Сергеем.
– Понимаешь, Владимир Иванович, мне этого паренька рекомендовал мой еще фронтовой товарищ. Ну ты же знаешь, что этот товарищ был бы сейчас с нами, если бы не некоторые факты его в общем-то достойной биографии. Хотя я бы лично его на работу к нам взял, несмотря на пятый пункт. Практически все кандидатуры, которых он рекомендовал, не подвели и достойно работают в нашей системе. Сейчас же меня заинтересовало то, что он рекомендует в нашу систему практически мальчишку – парня пятнадцати лет. Я специально перед твоей беседой с ним не стал уточнять возраст и все такое. Мне хотелось, чтобы ты составил свое представление о нем без уже сложившегося мнения.
– Товарищ полковник, вы знаете, паренек меня озадачил. Его реакции на мой вопросник, специально разработанный под практически такой же возраст, ну пусть на два-три года постарше, совершенно ни в чем не совпадают со стандартами. Если бы я не знал, что это наш пацан, а он сидел бы где-нибудь за стеной и я только слушал его ответы, я бы подумал, что это хорошо подготовленный иностранный разведчик. Его ответы – это слова взрослого человека, притом прожившего долгую жизнь. Нет импульсивности в речи, хорошо продумывает свои мысли, очень осторожен в высказываниях. За время беседы ни разу не сказал ничего лишнего. И я впервые такое встречаю. Не знаю, что и сказать.
– Видите, Владимир Иванович, вот и причина, по которой Исаак Наумович рекомендовал его нам. Судя по вашему рассказу, такой уникум может быть очень ценным для нашей службы. Грех его использовать для простого стукачества, пусть пока побудет в резерве. И периодически пусть ваш отдел интересуется его делами. Если что – окажите поддержку в непростых ситуациях, и подумаем, как с ним быть дальше годика через три-четыре, поближе к окончанию вуза.

* * *

Я же, даже не подозревая, что меня просчитали в пять секунд, бродил по нашим редким магазинам в поисках портфеля и медицинских халатов. Портфель я все-таки купил. В такой портфель в прежней моей жизни можно было уложить десять бутылок водки, без того чтобы у него оторвалась ручка. В этой жизни я пока не планировал носить в портфеле водку, но все может случиться. Халатов в магазинах я так и не нашел, оказывается, это тоже дефицит. И я пошел домой, надеясь, что мама позаботилась о форме для меня.
Все оставшиеся дни до учебы я предавался блаженному безделью. Два раза сходил в гости к Ане, где просидел весь вечер, играя в лото с ней и ее бабушкой, которая почему-то решила не оставлять нас наедине. Во второй раз с нами сел играть и ее отец. Но ему это быстро наскучило, а для другого дела я ему еще не годился. В итоге он ушел к соседу, дабы провести вечернее время более продуктивно. Когда я собирался уходить, Борис Васильевич пришел домой изрядно навеселе. Долго обнимал меня, называл зятьком и рассказывал, что он сделает со мной, если что-нибудь будет не так. Аня с красными от стыда щеками просила его уйти, а потом заплакала. Я постарался слинять как можно быстрее, думая о том, что, пожалуй, надо урезать количество походов к Ане домой и встречаться на нейтральной территории, а то действительно женят еще на девятикласснице.
В понедельник пятого октября я, взяв портфель и халат в бумажном пакете, отправился в университет получать второе в своем существовании и первое в этой жизни высшее медицинское образование.
Войдя в здание факультета, я быстро ознакомился с расписанием и прошел в огромную аудиторию с расположенными амфитеатром сиденьями. Там уже находилась большая часть курса, лица многих были знакомы, все-таки глядели друг на друга во время экзаменов. Но все пока старались кучковаться группами, которыми были в совхозе, смеялись и обменивались воспоминаниями о смешных случаях и об отвальной. Все девочки из моей группы сочли необходимым продефилировать мимо меня и поздороваться, а Воробьева еще и чмокнула в щеку. Наконец проревел звонок. Все расселись по местам, и в аудиторию зашел наш куратор Борис Николаевич.
Он нам зачитал списки групп, огласил имена старост и, наконец, назвал старосту курса. На его просьбу представиться в середине зала встал высокий худощавый парень со здоровенным бланшем под глазом, уже начинающим желтеть. Борис Николаевич пропел ему очередные дифирамбы о том, как защитник Отечества поступил в вуз и что он уже кандидат в члены КПСС, добавив, что с таким старостой мы не пропадем.
После вступительной лекции мы разошлись по учебным комнатам. Когда я обвел глазами присутствующих, то понял: вот это попал. Если в первой моей жизни я первый курс провел в казарме, где единственной женщиной была тяжеленная «Машка» (короткое плоское бревно, обернутое несколько раз байковым одеялом, с ручкой), которую мы каждый вечер таскали по паркетному полу для наведения блеска, то сейчас на меня изучающе смотрели десять пар девичьих глаз.
Итак, я оказался единственным парнем в группе. Ну что ж, по крайней мере, борьбы за лидерство не будет, я сам себе лидер. Я шел по узкому проходу, и каждая девочка – мимо которой я проходил, отодвигалась в сторону, уступая мне место. Я даже вспотел, так мне не хотелось просто так кого-то обидеть. Поэтому, пройдя до последнего стола, сел рядом с незнакомой студенткой и громко объявил:
– Всегда сижу за последней партой.
Через несколько минут открылась дверь, и к нам вошла высокая, совершенно седая старуха.
Через минуту я понял, что мое первое впечатление было несколько ошибочным. Да, ей, наверное, за восемьдесят, но прямая спина, ровная походка и примечающие все глаза делали эту женщину моложе.
– Здравствуйте, товарищи студенты! На первом и на втором курсах я буду куратором вашей группы. По всем вопросам, когда не будет хватать компетенции старосты или комсорга группы, можете обращаться ко мне. Зовут меня Мария Эдуардовна. Кроме того, я являюсь доцентом кафедры и буду проводить занятия по анатомии. А сейчас мы должны выбрать в вашей группе еще и комсорга. Надеюсь, вы все комсомольцы.
Я поднял руку:
– Мария Эдуардовна, я староста группы Андреев Сергей. У меня предложение. Может, отложим выборы комсорга хотя бы на неделю? За это время мы хотя бы немного познакомимся друг с другом.
– Хорошо, Сергей, я с вами согласна. Но только на неделю. Нам также нужно будет решить вопрос со сбором профсоюзных взносов и политинформациями. У нас традиционно старосты занимались сбором профсоюзных взносов, поэтому я думаю, что и сейчас наш староста будет этим заниматься.
Я снова встал:
– Мария Эдуардовна, ведь есть такая должность, как профорг группы. Через неделю мы вместе с комсоргом выберем и профорга группы, и они будут заниматься комсомольскими и профессиональными вопросами. Думаю, мне вполне хватит организационных вопросов по учебе, контроля посещения лекций, получения стипендий и многого другого.
Мария Эдуардовна была поражена, похоже, в самое сердце. Ее глаза, увеличенные толстыми стеклами очков, буквально пронзали меня – так она была возмущена.
– Хорошо, Сергей, я соглашусь с вами. Но чтобы через неделю все было сделано.
Не прошло и пяти минут перерыва после этого занятия, как к нам в учебную комнату прибежал посыльный. Всех старост групп собирают в деканате.
Когда я пришел в деканат, там были почти все старосты. Во главе сидел староста курса Олег Заров, светясь желтым синяком под левым глазом. Все уселись за стол, и он начал свою речь:
– Товарищи! Когда заокеанский империализм поднимает свою вонючую голову и угрожает существованию нашего государства, мы все должны ответить на это лучшей работой и учебой. Поэтому каждый староста раз в неделю будет мне сдавать подробный отчет о своих подчиненных: кто на какие лекции ходил, кто какие занятия пропустил и не говорил ли при этом что-либо, позорящее звание комсомольца. Да, кстати, совсем забыл: я получил журналы посещений для вас. Слушай, ты, пацан! Да-да, я к тебе обращаюсь. Быстро одна нога здесь, другая там, принеси-ка мне эти журналы, они в сто десятой аудитории.
Вначале я даже не понял, что это обращение было направлено ко мне. Но затем до меня дошло, что сейчас решается вопрос о том, буду ли я бегать в ближайшие пару лет по поручениям Олега или буду самостоятельно делать то, что считаю нужным.
– Олег, а тебе не кажется, что свои косяки ты решаешь сам? Сбегай и принеси журналы, я тебе не савраска.
После моих слов в кабинете наступила гробовая тишина. Олег покраснел и хотел что-то сказать, но затем встал и вышел из кабинета.
«Однако», – подумал я. Чем-то прищемили молодца, раз он спокойно переносит такие наезды со стороны молодых, иначе бы постарался меня додавить.
Через пять минут Олег явился со стопкой журналов и, бросив на меня многообещающий взгляд, начал их раздавать. Наконец вся эта бодяга закончилась, и я ушел к себе в группу достаточно довольный: все это время мне хотелось применить навыки боксера на буквально просившей второго синяка физиономии Олега Зарова.
Мария Эдуардовна уже покинула нашу аудиторию. Я начал знакомиться с девчонками. Как назло, в этой группе не оказалось ни одного человека, что были со мной в совхозе. Я-то надеялся, что это поможет быстрому установлению нормальных человеческих контактов.
При беседе с одногруппницами я сделал грустный вывод – одни заучки. Было всего две-три девочки, с которыми, как мне казалось, приятно общаться. Но это ничего не значило. Я должен сделать свою группу лучшей и на этом фоне сам должен выглядеть лучшим студентом медицинского факультета.
Следующий учебный день начался занятиями в морфологическом корпусе университета. Здесь мы должны были приобщиться к тайнам человеческого тела.
Студентов приучали к мертвому человеческому телу постепенно. Это было выработано годами практики, поэтому мы в самом начале учили кости человеческого скелета. Конечно, за годы работы, а затем и безделья большинство названий угасли в моей памяти, но стоило мне взять в руки позвонок, как все эти наименования бурной волной стали подниматься из глубин подсознания. В перерыве старшекурсники поведали нам довольно грустную историю. Оказывается, нашей группе крупно не повезло, что мы будем заниматься у Марии Эдуардовны. Дело в том, что возглавляла кафедру генерал-майор медицинской службы Анастасия Михайловна Сидорова. Ей не нашлось профессорской должности в родной Военно-медицинской академии, и она приехала в Энск. Анастасия Михайловна была ученицей очень известного в России и СССР анатома Владимира Николаевича Тонкова, и все студенты под ее руководством должны были изучать анатомию по учебнику этого автора.
А вот Мария Эдуардовна была в свою очередь ученицей другого известного анатома – Михаила Григорьевича Привеса, и все ее ученики должны заниматься только по учебнику Привеса.
Надо сказать, и профессор и доцент были между собой очень тактичны и общались в присутствии студентов исключительно вежливо и культурно. Только вот студенту, учившемуся у Марии Эдуардовны, очень нелегко сдать зачет или экзамен Анастасии Михайловне, и наоборот. С первого раза этого не мог сделать никто. Лучше всех жили студенты, учившиеся у Андрея Игоревича, так как обе старушки относились к нему как к своему внучку. После пары у Марии Эдуардовны мы направились в главный корпус университета, где нас ждало первое занятие по физике.
Когда мы расселись и угомонились, в аудиторию вальяжной походкой зашла женщина, которую я заметил еще на экзамене. «Вертинская Ангелина Арнольдовна» – всплыло имя из моей памяти. Оглядев нас и задержав взгляд на мне, она сказала:
– Я рада начать первое занятие с первокурсниками. Конечно, жаль, что медики так недолго изучают этот важный и необходимый предмет, но так положено по программе. А вы молодой человек…. – обратилась она ко мне, – я вас вспомнила, это ведь вы первым сдали работу по физике на экзамене. Рада видеть, что вы все-таки преодолели все препоны и добились своего.
Я слушал эту удивительную женщину, и волны воспоминаний рекой текли у меня в голове…
Это было в первой жизни. В курсантской форме с пятью нашивками на рукаве я вышел из КПП академии и столкнулся с двумя девчонками, которые то ли случайно там оказались, то ли специально караулили курсантов-выпускников перед проходной. Я извинился, мы познакомились и весело пошли гулять по набережной Невы.
Одна из этих девушек стала моей женой и вместе со мной уехала к моему месту службы на Дальний Восток. Однако будни отдаленного гарнизона быстро выбили всю романтику из головы моей любимой Лены. И когда после месячных учений я вернулся из тайги, то обнаружил, что ни Лены, ни ее вещей в комнате общежития нет, и даже нет записки, в которой хоть что-то было бы объяснено.
И сейчас при взгляде на Ангелину Арнольдовну мне казалось, что в учебный класс вошла Лена, только повзрослевшая и приобретшая шарм светской львицы.
Я даже не понимал, что говорила Вертинская на этом уроке, в голове было одно желание: встать, обнять ее и целовать, целовать.
– Андреев Сережа! Я уже к тебе второй раз обращаюсь. Ты поможешь мне отнести учебные пособия в лабораторию? – услышал я ее голос.
– Да-да, конечно, Ангелина Арнольдовна, – проговорил я так хрипло, что мои соседки даже засмеялись.
Нагрузившись всякими стеклянными штуками, я пошел за Вертинской в лабораторию. Когда я положил все это на стол, она стояла и смотрела на меня, слегка улыбаясь. И мне казалось, что в ее глазах мелькают смешинки моей первой жены. Я не смог справиться с желанием и потянулся к ее губам. Но она приставила палец к моему рту и, продолжая улыбаться, прошептала:
– Не здесь и не сейчас. Иди, Сережа, тебе пора на следующую пару.

* * *

После учебного дня я шел домой и размышлял, не пора ли возобновить тренировки. Все-таки, несмотря на занятия, у меня остается слишком много нерастраченной энергии, которую можно потратить с большей пользой. Поэтому после прихода домой я собрался и отправился в школу бокса к своему тренеру.
Николай Иванович встретил меня хмуро:
– Сергей, я все понимаю – учеба, поездка в деревню на картошку, но вопрос стоит так: ты или занимаешься, или нет. Давай сейчас это и решим.
– Николай Иванович, клянусь! Больше ни одного пропуска, вот если только в сессию на сдачу экзамена.
– Ну ладно, давай-ка я на тебя посмотрю. Да-а… я-то думал, ты в этом сезоне дотянешь до хорошего среднего веса, а получается-то, наверное, побольше. Пойдем к весам, посмотрим, на что нам рассчитывать. Ну вот, восемьдесят один килограмм и рост метр семьдесят девять. Так что тебе придется посидеть на диете, пойдешь на соревнования полутяжем, сам знаешь, до восьмидесяти одного. А там посмотрим. Если вес не удастся удержать, будем готовить из тебя тяжеловеса.
И я с удовольствием вместе с товарищами по секции начал тренировки в новом учебном году.
После занятий я заявился домой – с хорошей усталостью и слегка звенящей головой от пропущенной пары ударов.
Все были в сборе и уже поужинали. Мама поставила передо мной тарелку и села напротив.
Ну все, сейчас начнется.
– Сережа, у тебя голова на плечах есть? А если есть, то скажи, пожалуйста, зачем тебе нужны эти тренировки. Ведь чемпионом мира ты не станешь, да и чемпионом нашего города тоже. У тебя учеба, нужно много запоминать, после ударов по голове чем ты будешь запоминать? Молчишь? И правильно делаешь. А то как дам половником по твоей глупой голове, последние мозги выскочат.
Тут на выручку мне поспешила бабушка:
– Дашка, не трогай парня! Бегает на тренировки – значит, для чего-то ему нужно. Может, морду кому набить хочет. Пусть ходит, все-то мозги не выбьют. Может, чемпионом станет, грамоту какую дадут.
– Мама, давай пока оставим эту тему, – попросил я. – Ты лучше расскажи, как дела у вас в больнице, как Таня Федорова поживает?
Мама на полуслове застыла с открытым ртом:
– А для чего тебе это нужно знать, молодой человек? Ты уже натворил у нас дел, вся больница до сих пор вспоминает. Заскучал, что ли?
– Мама, мне бы хотелось вернуться на свое рабочее место и продолжить работу санитаром, поэтому и спрашиваю.
– А тебя хватит на учебу, тренировки, да еще и на работу по ночам?
– Надеюсь, что хватит.
– Таня Федорова уже месяц как уволилась. Она выходит замуж и уезжает из Энска, так что на работу тебя возьмут. Но если ты, гад, снова что-нибудь сотворишь, то, по крайней мере, про мою больницу можешь забыть.
– Я прикинул, что два дежурства в неделю смогу отработать спокойно, особенно если ночь с субботы на воскресенье. Только давай на этот раз все оформим официально, трудовую книжку заведем. Трудовой стаж лишним не будет.
На следующий день учеба началась физкультурой. Нас опять разделили по половому признаку, и преподаватель долго разбирался, кого и куда направить. Мне было легче других. После того как я сказал, что занимаюсь у Ревина, наш физкультурник воспрянул духом:
– Ну наконец-то первый боксер на медфаке, да еще полутяж! Вот мы кому-то задницу надерем в этом году! – И с этими словами он отпустил меня с занятий, сказав, что сегодня все равно будет общая физическая подготовка, на которой мне делать нечего.
Этот перерыв я решил использовать по полной программе. По рассказам своих товарищей, учившихся в обычных вузах, я знал, что такое получение стипендии и сколько времени требуется старостам на это дело. Поэтому сегодня у меня в портфеле лежала большая коробка шоколадных конфет, привезенных из Ленинграда. Примерное расписание чаепитий в бухгалтерии я знал и заявился туда как раз в тот момент, когда все женщины, собравшись за одним столом, разливали чай.
Постучав в дверь, я зашел в кабинет. На меня недружелюбно уставились несколько пар женских глаз.
– Молодой человек, вы что, не видите, что мы заняты? Дайте нам хоть раз в день попить чаю без ваших вопросов, – наконец высказалась самая пожилая из бухгалтеров.
– Простите меня, пожалуйста, – извинился я и натянул на лицо самую очаровывающую улыбку, какую только смог. – Я лишь хотел выяснить день и часы выдачи стипендии. – И сразу, не дожидаясь ответа, что все, дескать, написано для непонятливых за дверями, произнес: – Ой, а что же вы с такими конфетами чай пьете! Знаете, у меня есть коробка конфет из Ленинграда, вот, пожалуйста, попробуйте.
И снова не дожидаясь ответа разинувших рты бухгалтеров, выложил на стол коробку конфет, быстро ее распечатав.
– Пожалуйста, угощайтесь.
Лица переглядывающихся женщин смягчились, а пожилая бухгалтер произнесла:
– Ну раз вы такой шустрый молодой человек, то, может, и чаю попьете с нами?
– Да, конечно, большое спасибо, буду очень вам благодарен.
Меня посадили за стол и налили чашку свежезаваренного, настоящего индийского чая. Мы посидели несколько минут, и в это время меня допросили, кто я такой, на каком курсе учусь. Я познакомился с молодой женщиной-кассиром, которая назвалась Ларисой и сообщила свой номер телефона в бухгалтерии, чтобы я мог позвонить и узнать, когда можно будет прийти за стипендией на всю группу. Через полчаса я вышел из бухгалтерии, перезнакомившись со всеми и полностью решив проблему на ближайший учебный год. Надо будет только периодически приходить попить чайку со ставшими вдруг такими приятными и дружелюбными бухгалтерами.

* * *

За неделю я достаточно хорошо наладил отношения со своими девочками. И если в первые дни они смотрели на меня как на недостойного их внимания салагу, то к субботе они практически заглядывали мне в рот и просили совета почти по каждому вопросу.
В понедельник под бдительным оком Марии Эдуардовны, сидевшей в уголке аудитории и наблюдавшей, как «дети буду выбирать комсорга», мы приступили к выборам. За минувшее время я уже все обдумал и, начав собрание, сразу же предложил в секретари ответственную девочку Свету Молодцову, у которой был еще и очень хороший почерк. В комсорги у меня была намечена Галя Пирогова – очень активная, сующая везде свой нос особа, а в профорги я хотел предложить Надю Свистунову – весьма хозяйственную медлительную девушку.
Конечно, со Светой мы уже обо всем договорились заранее, и собрание провели буквально в течение нескольких минут. А все потому, что достоинства кандидаток были в моем кратком выступлении обрисованы, самоотводов мы не принимали, а голосование, как обычно, проходило по принципу «лишь бы не меня».
Мария Эдуардовна, по-моему, была очень удивлена скоростью выборов, но ничего не сказала и лишь сверкала стеклами своих очков. После собрания мы продолжили занятия с костями, причем Мария Эдуардовна, заметив, что я валяю дурака, решила проверить мои знания. И проверила их так, что мы пробежали по костям месячный курс. Чтобы не удивлять своего преподавателя дальше, я сделал вид, что больше пока ничего не знаю.
После анатомии нас опять ждали физика и Ангелина Арнольдовна.
На этот раз пара прошла спокойнее, чем в прошлый раз, но все рано Вертинская притягивала меня невидимым магнитом. В конце занятий она опять попросила меня помочь убрать все с парт, и мы остались с ней вдвоем. Но сегодня она не провоцировала меня, и я ушел с занятий не такой, как на прошлой неделе, когда от эмоций не мог даже хорошо соображать.
Но все-таки когда ты единственный парень в группе, это имеет и свои минусы. Во время перерывов девчонки шушукались между собой, по-видимому кого-то обсуждая, делились мелкими секретами, мне же в эти разговоры хода не было. Я не курил и поэтому под лестницу, где собиралась вся мужская половина курса во время перерыва в лекции, не ходил. Обычно я просиживал эти перерывы в одиночестве или решал какие-нибудь вопросы по учебе с теми, кому это было нужно. А нужно было в основном одно: отметить присутствие на лекции в журнале посещений.
Надо сказать, мои девочки пока практически не уходили с лекций, все, наверное, еще впереди. Сейчас же, в начале семестра, такое для них в новинку, как, собственно, и для меня.
Вспоминая учебу в ВМА на первом курсе, я помнил только ранний подъем, зарядку, уборку в казарме и затем занятия, на которых все время хотелось спать. Да и эти занятия все время прерывались какой-либо срочной работой. Строем на завтрак, строем на обед и ужин. И отдохнуть можно было только после обеда на самоподготовке прямо на кафедре, так как считалось, что в казармах мы будем заниматься чем угодно, только не учебой. Хотя, конечно, приходилось учить и в казарме. А уйти с лекции на первых трех курсах было просто невозможно. И никаких девочек, только во сне.
Так что сейчас на первом курсе гражданского вуза я чувствовал себя почти как на курорте.
Но по уходам я объявил сразу: на галочку в журнале никто может не рассчитывать. И пока среди моих одногруппниц это не вызвало особого волнения.
С учебой же все пока было несложно. Высшая математика, основы которой нам преподавали, и химия меня нисколько не напрягали. А вот история КПСС, которую у нас вела пожилая женщина, доцент кафедры, напрягала. И не потому, что там есть что-то трудное для запоминания, просто мне, знавшему многое из того, как все происходило на самом деле, было очень трудно удержаться от критического тона в своих ответах. Но что удивительно, мне, писавшему конспекты ленинских работ в первой жизни пятьдесят лет назад, сейчас составлять их оказалось очень легко. Рука будто сам писала уже давно забытые тексты.
Вскоре после разговора с мамой я посетил отдел кадров больницы и был принят санитаром в операционный блок, пока на четверть ставки. Я рассчитывал, что со второго семестра, когда втянусь в учебу и в работу, можно будет поработать и на полставки.
В оперблоке меня встретили, как старого знакомого. Да и мне все здесь было знакомо – все перемыто моими руками. Анатолий Григорьевич, увидев меня, заулыбался:
– А вот и мой второй хирург появился. Ну как, постоим еще у стола?
– Если возьмете – с удовольствием.
– Слушай, Сергей, я еще тогда понял, что у тебя талант. Так что если будет возможность, в помощники возьму. Конечно, не как в тот раз, но третьим поработаешь, тем более что ты теперь вроде уже и коллега.
А Валентина Ивановна удостоила меня отдельной беседы:
– Сережа, ты у нас человек не новый, мы тебя давно знаем. Работал ты хорошо, и претензий к тебе нет, но вот твоя мама и я тоже хотим тебя попросить, чтобы ты вел себя более сдержанно. У нас работают две новенькие молодые медсестры, и смотри мне, чтобы никаких ночных амуров здесь не было. Нам хватило и летних твоих приключений, ты меня понял.
– Валентина Ивановна, торжественно обещаю – никаких амуров. – И, не удержавшись, спросил: – А если девушки сами на меня вешаться будут, что мне делать?
– Я вам повешаюсь! Я вам всем так повешаюсь, что плохо станет! Смотри, Сережка, договоришься у меня. – И с этими словами старшая медсестра закончила разговор.

* * *

Вечером пятнадцатого октября мы сидели дома. Неожиданно бабушка, смотревшая телевизор, позвала нас:
– Даша, Сережа, идите послушайте – Никитку-то скинули!
И действительно, диктор телевидения сообщила, что по состоянию здоровья Никита Сергеевич Хрущев покинул свой пост, а на его место выбран Леонид Ильич Брежнев. И показали большую фотографию Брежнева. На этом все новости закончились. Но бабушка была очень взволнована:
– Ой, да что же теперь будет! Надо, наверное, завтра бежать в магазин, а то соли у нас и спичек маловато.
– Мама, вечно ты паникуешь. У нас наверняка состоится партсобрание по этому поводу, и все прояснится. Да и в газетах завтра сообщение будет. И я тебя прошу не называть так нашего руководителя, да еще при этом обалдуе, а то ведь ляпнет где-нибудь.
Когда я на следующее утро пришел в университет, все были в возбуждении, со всех сторон слышались шепотки:
– Это его, видать, за кукурузу или за целину.
Кто-то в беседе заявил, что, может, действительно Никита Сергеевич заболел. Вокруг раздался веселый смех слушателей. Преподаватели ходили в растерянности, а пары по истории КПСС даже и не было.
«Очевидно, получают инструкции», – подумал я.
Ко второй паре некоторые студенты принесли сегодняшние газеты, но в них также ничего не расшифровывалось, а были краткое сообщение и портрет Брежнева.
И уже в коридоре кто-то напевал:

Товарищ, верь, придет она,
На водку старая цена,
И на закуску будет скидка —
Ушел на пенсию Никитка.

А я сидел и размышлял о том, что пока мое пребывание в прошлом мире никак не повлияло на глобальные события в стране. И даже то, что я спас Машу Сидорову, пока никоим образом не отразилось даже на нашем городском уровне, а ведь это, пожалуй, гораздо более крупное вмешательство в прошлое, чем бабочка Брэдбери. Правда, и время для накопления различий просто несравнимо.
Но, кроме шепотков и разговоров в курилке, больше ничего не было, и ко второй половине дня всем уже стало неинтересно, что там случится с нашим руководителем, речи которого еще несколько дней назад часами передавали по радио и телевидению.
В понедельник, как всегда, мы пришли на физику. Уже с начала занятия было видно, что Ангелина Арнольдовна чем-то озабочена. Обычно всегда спокойная и улыбающаяся, сегодня она была как мегера: накричала на двух девушек и на меня. Но постепенно вроде все вошло в колею. Когда я зашел с ней в помещение лаборатории, преподавательница сунула мне в руку бумажку и вытолкала вон.
На бумажке были напечатанные на машинке адрес, время и приписка: «Прочитаешь – порви».
На мое счастье, ни тренировки, ни работы у меня сегодня не предвиделось. Придя домой, я поужинал. Сказав бабушке, что пошел в библиотеку и приду очень поздно, отправился в баню. Через час вышел из бани весь намытый и не спеша отправился по указанному адресу. Я долго думал, покупать цветы или нет, но потом решил, что при первом визите, который еще неизвестно чем закончится, это необязательно.
Зайдя в подъезд и подойдя к двери, я неожиданно испытал какое-то чувство робости. Хм… Андреев, что с тобой? Вспомни, сколько раз ты стоял вот так перед дверями любимых женщин. Наверное, это опять юный организм вытворяет такую штуку. И я решительно нажал на звонок.
Открыли мне практически сразу. Похоже, Вертинская меня уже ждала.
– Проходи, Сережа, раздевайся. Не смущайся, у меня никого нет.
Ангелина провела меня в комнату. По порядку в квартире было видно, что она очень долго живет одна. Я присел у стола посреди комнаты, на котором стояли кофейный сервиз и початая бутылка армянского коньяка. Вертинская была одета в открытое крепдешиновое легкое платье, изящно облегавшее ее фигуру. Она присела напротив меня на стул; складки платья стекли по бокам вниз, почти полностью обнажив ее ноги. Но в этот момент, по-моему, это ее не волновало. Скорее всего она даже ничего не заметила. Я видел, как нелегко ей начать разговор. Поэтому я просто сел рядом и, обняв, начал целовать ее шею, грудь, губы, а потом поднял и понес на кровать, стоявшую в дальнем конце комнаты. Ангелина, по-видимому, не ожидала такого начала с моей стороны, но полностью покорилась моим рукам и послушно делала все, что я хотел. Через час мы сидели за столом, и она пыталась налить мне немного коньяка. Но я, помня о возвращении домой, категорически отказался и согласился лишь на кофе.
Ангелина же сидела передо мной. Ее шелковый халатик был распахнут и открывал для обозрения все великолепное тело женщины в расцвете лет. Мы вели разговор ни о чем, она до сих пор не могла прийти в себя после моего напора.
– Ты знаешь, Сережа, я ведь в первый раз заметила тебя на экзамене, когда ты смотрел на меня и раздевал глазами. Это был взгляд взрослого мужчины. А потом, когда на первом занятии ты смотрел на меня, я поняла, что пойду на все, но ты будешь у меня в постели. Ты так меня удивил. Я думала про себя: «Как тебе, взрослой женщине, не стыдно соблазнять мальчишку» – и ничего не могла собой поделать. Но сейчас я начинаю думать, еще неизвестно, кто кого соблазнил.
Но я ее уже не слушал. Подхватив на руки, понес на постель, и мы снова на какое-то время выпали из окружающего мира.
Когда я уходил, на лице Ангелины были слезы:
– Сережа, я все понимаю, нам не следует встречаться, но я не могу преодолеть себя. Пообещай, что придешь, если я позову. И пожалуйста, прости за эти слова, но я надеюсь, что о том, что произошло, никто и никогда не узнает.
– Ангелина, я не обижаюсь, потому что ты ведь еще совсем не знаешь меня, но обещаю, что все это останется только между нами.
Я шел домой. Холодный октябрьский ветер обдувал мое разгоряченное лицо и успокаивал мысли. На душе одновременно было и хорошо, и немного грустно. Наверное, грусть была оттого, что мне было совершенно понятно: никакого будущего у нашей связи нет. Может, еще несколько раз эта женщина позовет меня к себе, но затем этому все равно придет конец. А если об этом еще и узнают, то и как преподавателю ей больше здесь не работать.
Дома я сбросил верхнюю одежду и сел за стол. Бабушка долго меня разглядывала и наконец сказала:
– Сережка, признавайся как на духу, где был? Бабой от тебя пахнет. Небось на свиданку бегал вместо библиотеки. Давай признавайся, матери не скажу.
Что за существа эти женщины! Ведь специально не пил коньяк, час бродил по улице, а все равно вычислила в пять секунд.
– Бабушка, ну что ты такое говоришь! Я в библиотеке с кем за столом сижу? Да там одни девчонки отираются. А парни, вместо того чтобы учиться, только курят под лестницей.
– Ой, врешь ты, как Троцкий, парень… Ну ладно, твое дело молодое, бегай, пока есть за кем.
На этом наш разговор завершился, и я принялся за поздний ужин.

* * *

Летели дни. Учеба давалась мне легко, давно забытые знания всплывали из глубин памяти, иногда удивляя меня самого. С Вертинской я вел себя как обычно, хотя по ней было видно, что она нервничает: наверное, не очень верит обещаниям молодого парня держать все в тайне. Но после нескольких дней стало заметно, что она успокоилась и вновь принялась с интересом поглядывать в мою сторону. Это заметили даже мои одногруппницы: они со смехом однажды сообщили, что Вертинская ко мне явно неравнодушна, и поэтому физику я могу не учить.
В ночь с субботы на воскресенье я отправился на свое очередное дежурство. Когда я явился, оперблок, как всегда, уже был пуст. Только в сестринской слышались голоса. И громкий, конечно, принадлежал Пелагее Игнатьевне: та учила уму-разуму молоденькую медсестру, которую, похоже, сегодня в первый раз оставили на самостоятельное ночное дежурство. Я поздоровался с ними и ушел переодеваться, думая о том, что сейчас Пелагея в красках опишет этой девочке, какой я страшный сердцеед. Придя обратно в сестринскую, я узнал, что медсестру зовут Света и что она ужасно боится не справиться со своей работой. Мы сели пить чай. Потом мы с Пелагеей Игнатьевной принялись за дела.
Неожиданно зазвонил телефон. Света сообщила, что к нам везут больную и надо готовить операционную. Минут через двадцать на лифте подняли полную женщину средних лет. Она лежала на каталке обнаженная, закрытая только простыней, и тревожно озиралась вокруг.
Мы помогли ей перелечь на операционный стол и стали ждать дежурного хирурга. Вскоре в операционную зашел довольный Анатолий Григорьевич. Видно было, что он в очень хорошем настроении. Хирург пошел к больной и ободряюще улыбнулся:
– Не беспокойся, милая, все сделаем, как в лучших домах Лондона и Парижа. – Увидев меня, сказал: – Ага, вот и коллега. Ну давай засекай время, сейчас я этот аппендицит сделаю за тридцать минут.
Мне такая самоуверенность очень не понравилась, но я-то санитар, и мое дело – санитарское.
Света, явно волнуясь, быстро поставила перегородку перед головой больной, чтобы та во время операции ничего не видела. Я же в это время привязывал ее руки и ноги широкими ремнями к столу. Вскоре больная была подготовлена, и открытым оставалось только операционное поле.
Анатолий Григорьевич уверенными мазками корнцанга с тампоном провел обработку йодом и взял в руки шприц с новокаином. Он хорошо справлялся один. Проведя послойную анестезию новокаином, хирург взял в руки скальпель, уже протянутый Светой, и уверенно сделал разрез. При этом подмигнул мне, мол, видишь, как работаю.
Я знал, что в больнице между хирургами идет негласное соревнование за самый маленький разрез при аппендэктомии, и этот разрез был не более пяти сантиметров.
Анатолий Григорьевич ловко перевязал мелкие сосуды подкожно-жировой клетчатки и перешел на мышцы. Разрезав мышцы и брюшину, он быстро прификсировал ее зажимами Микулича к операционному белью и, снова подмигнув мне, посмотрел на часы. Да, за десять минут доступ к брюшной полости был готов.
Но дальше у него дело не пошло так быстро. Разрез был небольшой, и в брюшную полость проходили только три его пальца. Он никак не мог выделить и вывести наружу аппендикс, которого на обычном месте и не оказалось. Уже без улыбок и взглядов на часы хирург продолжал свои безуспешные поиски. Время шло, и больная уже начала проявлять беспокойство: мы стояли у стола больше часа. Наконец все-таки искомый отросток был найден под слепой кишкой и выведен наружу. Даже без гистологического исследования было видно, что ему немного оставалось до флегмонозного. Воспрянувший духом хирург быстро удалил ненужную часть организма и тщательно ушил отверстие в слепой кишке. Но вот когда Анатолий Григорьевич пошел на ушивание операционной раны, начались проблемы. Времени прошло уже около двух часов, и анестезия заканчивалась. Когда врач воткнул иголку с кетгутом в край операционной раны, больная закричала, и из раны от повышения давлении в брюшной полости вылезла гроздь тонких кишок. Убирая их внутрь тупфером, Анатолий Григорьевич, взглянув на меня, приказал:
– Быстро мыться!
Когда через десять минут я, намытый, встал напротив него, он скомандовал:
– Держи кишки тупфером, чтобы они не выходили, когда больная закричит.
Я добросовестно пытался это сделать, но после каждой попытки начать шитье женщина кричала, и опять все эти кишки вылезали наружу. Еще через пятнадцать минут наш упрямец сдался:
– Надоело, вызывайте анестезиолога.
Через пять минут пришел, как всегда невозмутимый, Михаил Абрамович. Еще через пять минут больная мирно уснула и дала возможность вспотевшему Анатолию Григорьевичу закончить свою работу.
Убирая операционную, я думал о том, что самоуверенность, бывает, подводит даже самых классных специалистов и что мне тоже не мешало бы избавиться от этой излишней черты моего характера.
В среду после занятий по группам весь курс собрался на лекцию по истории КПСС, которую вела профессор кафедры, пожилая женщина Мария Васильевна Шарапова.
Наша аудитория с высоко поднимающимся амфитеатром сидений была заполнена почти до отказа. Через десять минут после начала лекции многие начали обращать внимание на странное поведение старосты курса Олега Зарова. Тот сидел на крайнем к центральному проходу месте где-то в пятнадцатом ряду и, закрыв глаза, покачивался на стуле. Преподавателю снизу это вряд ли было видно.
Неожиданно Олег покачнулся и, выпав в проход, покатился вниз по ступенькам, скатившись прямо к ногам удивленно глядящей на него Марии Васильевны. Через минуту он встал и, пробормотав, что у него плохо с животом, побежал к дверям. Но перед входом остановился, и его вырвало прямо на двери, после чего он распахнул их и удалился.
Больше в этот день мы его не видели. А когда Мария Васильевна вышла в поисках уборщицы, весь курс принялся обсуждать, где и по какому поводу Заров так успел нажраться.
К удивлению всех присутствующих, Мария Васильевна всерьез приняла объяснение Зарова о больном животе. После того как уборщица вычистила все, что пил и чем закусывал Заров, преподавательница, сказав что-то о бедном больном мальчике, продолжила лекцию.
Все это было бы просто смешно, но, как оказалось, для меня имело далекоидущие последствия.

* * *

На следующий день в деканате имела место следующая беседа, в которой участвовали декан факультета, наш куратор курса, парторг и один из студентов со звучной фамилией Бернштейн. Студента наши преподаватели допросили первым.
– Так вы утверждаете, Семен, что Зарову было не плохо, а он был пьяным? – сразу задал вопрос наш куратор.
– Да, Борис Николаевич. Я сам был свидетелем того, как Заров пил водку прямо из горлышка за зданием факультета с каким-то мужчиной.
– Семен, а как на курсе восприняли этот случай? – спросил парторг.
– Да как восприняли… Все смеются, говорят – классный кандидат в партию, хоть и пить не умеет.
– Ну все, спасибо, Семен, за информацию. Надеюсь, вы и дальше будете нам сообщать о подобных случаях на курсе.
– Конечно, Борис Николаевич, это мой долг комсомольца.
Бернштейна отпустили, и собравшаяся троица принялась обсуждать сложившее положение.
– Да, товарищи, наша партийная организация совершила ошибку, и я в том числе, – начал каяться парторг.
– И теперь нам надо решить этот вопрос. Ясно, что Заров не может быть старостой курса, авторитета у него больше нет.
Борис Николаевич взял слово:
– Товарищи, у меня есть предложение. На первом курсе неплохо зарекомендовал себя староста сто девятой группы Андреев Сергей. Он пользуется авторитетом в своей группе, сумел организовать сплоченный коллектив за это время, учится на «отлично», спортсмен и даже успевает работать санитаром в больнице. Очень целеустремленный молодой человек. Я предлагаю его в старосты курса, несмотря на то что он моложе всех по возрасту.
Поговорив еще немного, все присутствующие приняли предложение Мыльникова.

* * *

На следующий день меня вызвали в деканат, и Мыльников озвучил свое предложение. Первой мыслью было категорически отказаться, у меня и так хватало забот. Однако, взвесив все преимущества, которые дает такая должность, я все-таки согласился.
После этого разговора я пришел в группу. Там все знали о случившихся переменах и пребывали почти в трауре. Девочки привыкли, что все проблемы решаются сами собой, а тут такая непруха. Но я быстро направил ситуацию в нужное русло, сообщив, что кандидатуру старосты группы я уже обговорил, это будет Молодцова. Да и я остаюсь в группе, так что все желающие могут обращаться прямо ко мне.
Олега Зарова мы с тех пор не видели, но вскоре прошел слух, что ему предоставили академический отпуск по болезни и он снова начнет учебу в следующем году.
Надо сказать, забот у меня после того, как я стал старостой курса, особо не прибавилось. Только приходилось еженедельно бывать в деканате, где периодически разбирались вопросы, связанные с нашим курсом.
Один из первых таких вопросов вскоре и возник.
Две наши девицы пришли вечером в анатомичку поработать с препаратами, то бишь с костями. Кости человеческого скелета лежали в учебных кабинетах в ящиках со стеклянными крышками, и любой желающий мог взять необходимую деталь и изучать ее сколько нужно. Эти две девицы сидели вечером: учили все бугристости, бороздки и все остальное. Но тут появился один не отличающийся большим соображением однокурсник, который якобы мешал им учиться. Не мудрствуя лукаво девушки закрыли дверь изнутри на бедренную кость. А этот, уж не знаю, как еще его назвать, придурок так рвался в дверь, что сломал эту кость. И надо же такому случиться: по коридору в это время, собираясь отправиться домой, шла наша завкафедрой.
Что там было, мне неизвестно, но, когда я на следующий день пришел в деканат, Анастасия Михайловна в гневе кричала о глумлении над человеческими останками, требуя исключить эту троицу из комсомола и говоря о том, что они недостойны учиться на медицинском факультете.
После того как все желающие преподаватели выступили, наш комсорг начала лепетать о том, что это хорошие студенты и мы их накажем по комсомольской линии.
Наконец слово взял я:
– Уважаемые товарищи, что вчера произошло? Две студентки, чтобы им не мешали готовиться к занятиям, закрыли дверь на человеческую кость, а студент, не зная, на что закрыта дверь, сломал эту кость. Да, они совершили проступок. Но вправе ли мы их наказывать? Ведь этим девочкам всего по семнадцать лет, до этого они никогда не имели дела с человеческими останками. А кто им объяснил, что так делать нельзя? Ведь не заложены природой такие знания в наш мозг, мы в течение всей своей жизни осознаем такие вещи. И я считаю, уважаемая Анастасия Михайловна, что это недоработка вашей кафедры. Я внимательно слушал ваши лекции. Вы нам очень хорошо рассказываете о строении человеческого тела, но вы ни разу до этого случая не говорили нам о том, как бережно мы должны обращаться с изучаемым материалом. Так что, по моему мнению, этих студентов, конечно, нужно наказать каким-то образом, но говорить об их исключении нельзя.
Во время моей речи Анастасия Михайловна внимательно смотрела на меня. По ее щекам поползли красные пятна, но в течение последующего обсуждения она больше не сказала ни слова. И этих двух девиц оставили учиться дальше.

* * *

После моего ухода в деканате разгорелась бурная дискуссия, и ее начала Анастасия Михайловна:
– Послушайте! Это что у нас делается – яйца курицу учат! Что себе позволяет этот сопляк? Учить меня! Да я таких, как он, сотни выпустила, и все обо мне с благодарностью вспоминают.
– Анастасия Михайловна, но ведь Андреев правильно сказал – это ваша недоработка, – с удовольствием напомнил Мыльников, недолюбливавший Сидорову за вздорный характер.
– Ну да, признаю, моя недоработка, но кто это говорил? Мальчишка! – по-прежнему негодовала Анастасия Михайловна.
– Ну успокойтесь, товарищи, – вступила в разговор декан. Она была заведующей курсом психиатрии и поэтому выступала чаще всего в роли арбитра. – Мы уже все обсудили. И у меня большая просьба к вам, Анастасия Михайловна. Зная ваш характер, я попросила бы вас при оценке знаний Андреева отнестись к нему объективно.
– А-а, вы опять меня упрекаете в необъективности! Да если бы кто-нибудь из них знал анатомию так, как ее надо знать, он бы одни пятерки получал! – воскликнула Анастасия Михайловна, но уже в пустоту, потому что все ее коллеги расходились из кабинета декана.

* * *

Пару недель Сидорова принципиально не замечала меня в коридорах анатомички и чуть ли не отворачивалась при встрече. Зато Мария Эдуардовна светилась от счастья и ласково называла меня Сереженькой.
Но буквально через несколько дней на очередном занятии Мария Эдуардовна уличила меня в том, что я не хожу в анатомичку и не изучаю препараты в натуре. На что я, не подумав, вытащил из портфеля атлас Тонкова и показал ей, по какому учебнику я занимаюсь. При виде этого атласа Марию Эдуардовну чуть удар не хватил. Она смотрела на меня через толстые стекла своих очков и только разевала рот. Вся группа замерла.
– К костям! – закричала Мария Эдуардовна.
Я подошел к столу, где лежали кости для сегодняшнего занятия. Преподавательница указывала указкой на кость, а я произносил по латыни все, на что она указывала. Постепенно темп вопросов нарастал. Она уже указывала на кости, которые мы еще не проходили, а я все отвечал. Наконец Мария Эдуардовна вошла в раж и, сдернув простыню с препарированного трупа мужчины, над которым работали студенты второго курса, начала почти тыкать указкой в мышцы. Меня тоже захватил азарт, и, не думая об осторожности, я говорил и говорил латинские названия. Никто даже не заметил, что в дверях кабинета стоит Сидорова и, удивленно открыв рот, наблюдает за происходящим. Наконец и она не выдержала. Войдя в кабинет, профессор схватила вторую указку и стала гонять меня уже по спланхнологии. Затем пошли нервы, сосуды… и где-то через двадцать минут такого марафона обе бабушки молча уселись на стул, глядя друг на друга, а мои девочки сидели, как мышки, боясь пошевелиться.
Наконец мы услышали командирский голос генерал-майора медицинской службы Сидоровой:
– Студент Андреев!
– Я! – вскочил я со стула.
– Зачетка с собой?
– Да, пожалуйста, возьмите, Анастасия Михайловна.
И Сидорова, раскрыв книжку, поставила «зачет» за первый курс и жирную пятерку по анатомии за первый семестр второго курса.
– И пусть кто-нибудь хоть слово скажет. Я пока решаю, кто чего достоин на моем предмете, – заявила она.

* * *

Воскресным вечером все мы сидели дома. Бабушка смотрела телевизор, мама занималась своим любимым делом – вышиванием крестиком на пяльцах, Лешка пыхтел над уроками, так как пробегал весь день, играя в футбол. А я сидел и раздумывал над своим будущим. Неожиданно раздался звонок в дверь. Мы никого не ждали и поэтому вопросительно смотрели друг на друга. Мама, отложив вышивку, направилась к дверям. Когда она снова вошла в комнату, за ней следовала заплаканная соседка тетя Роза.
– Даша, послушай, может, хоть Сережа посмотрит маму. Она совсем плохая. Я два раза «скорую» вызывала, так они приедут и ничего не делают, говорят, мол, у вашей бабушки проблемы с кишечником. Вызывайте участкового врача, пусть назначает лечение. А ведь я свою маму знаю, она просто так не сляжет.
– Роза, да ты с ума сошла! Мой Сережка на первом курсе только учиться начал, что он понимает! – возмутилась мама.
– Ага, ничего не понимает. Он у тебя на два года раньше школу закончил! Да такого умника у нас в городе больше и нет. Может, он получше врачей разберется, сама ведь хвасталась, что на одни пятерки учится.
– Мама, ну что спорить. Давай я схожу посмотрю, от этого ведь никому хуже не будет, – предложил я.
– Ну ладно, только я с тобой тоже пойду. Видела я всяких больных, может, что и посоветую.
Когда мы втроем вошли в комнату к больной, я сразу понял, что дело здесь сложное. Заострившиеся черты лица, тяжелое дыхание – все говорило о серьезной патологии.
– Тетя Роза, расскажите, пожалуйста, как заболела ваша мама?
– Так вот три дня назад пожаловалась, что живот болит, понос у нее один раз был, потом слабость, потом слегла, а со вчерашнего дня не ест, только ложку чего съест – и рвать начинает. Врачи, когда приехали, живот посмотрели, сказали, что мягкий, ничего хирургического нет. А она по-большому с тех пор ни разу не сходила. А сегодня разговаривать плохо стала, я к вам побежала.
– Ну давайте я посмотрю.
Я присел на табуретку у кровати Евгении Ивановны и проверил пульс. Пульс был слабого наполнения и почти сто двадцать ударов в минуту. Когда начал спрашивать старушку, где у нее болит, она только показывала вниз, говорить она почти не могла. Язык был сухой. Тетя Роза услужливо открыла мне ее живот, опустив рейтузы до лобка. Я положил руку: живот действительно был мягкий, кожа сухая. Моя ладонь при пальпации ощущала пульсацию брюшной аорты.
Я решительно опустил рейтузы больной до колен, и взору всех присутствующих открылась почти черная шишка в левой паховой области, возвышающаяся над кожей сантиметра на три.
Ну вот, диагноз ясен. Эти уроды со «скорой» даже не удосужились как следует раздеть больную. Ущемленная бедренная грыжа, уже с некрозом, и кишечная непроходимость. Я мысленно оценил шансы на успешное оперативное вмешательство, они были очень низки. Но все равно надо было что-то делать.
– Сережа, а что это у мамы? У нее раньше была здесь какая-то мягкая опухоль под кожей, а теперь такая чернота!
– Грыжа у нее ущемилась, тетя Роза. Ее в больницу надо срочно на операцию. Я сейчас позвоню, и ее увезут на «скорой».
Мы с мамой пошли к себе, она молчала и странно смотрела на меня. Дома я позвонил в «скорую» и, представившись студентом медфака, не называя курса, сообщил, что мной осмотрена женщина, у нее выявлены ущемленная бедренная грыжа и кишечная непроходимость, пусть «скорая» быстрее везет ее в больницу, исправляет свои косяки.
Диспетчер стала возмущаться и говорить, что к этой больной уже два раза без толку ездили. На что я сказал:
– Вам и так приличные неприятности светят, так что не усугубляйте свои проблемы.
После чего мой вызов приняли, и через двадцать минут «скорая» подъехала к нашему дому. Еще через насколько минут Евгению Ивановну на носилках погрузили в машину.
Когда я закончил разговор, заговорила мама:
– Сережа, ты знаешь, с этой весны ты так изменился… И хотя вроде эти изменения в лучшую сторону, но мне не по себе. Ты ведешь себя как взрослый, уверенный в себе человек, я уже даже не могу к тебе обращаться как раньше, мне иногда кажется, что ты старше меня. Что с тобой происходит? Может, это признаки какого-то психического заболевания? Тебе надо обязательно показаться психиатру. Я слышала, шизофрения может так начинаться. Сережа, я тебя очень прошу, сделай это для меня, я хоть успокоюсь.
– Мама, ну ты скажешь! Это даже не смешно. Хорошо, я схожу к психиатру и даже принесу тебе от него заключение, ты будешь довольна?
– Сынок, ну при чем тут это? Я просто боюсь за тебя. – И она заплакала.
– Ну ладно, мамочка, успокойся. Все хорошо, это я, твой сын, Сережка. Может, мне что-нибудь натворить, чтобы ты успокоилась?
– Ну все, все, успокоилась, ничего творить не надо. Иди занимайся своими делами, но к психиатру сходишь.
На следующий день у нас была пара по английскому языку. Первый семестр мы должны были заниматься грамматикой и переводить определенное количество текста, на студенческом жаргоне – «тысячи». На английском знанием грамматики я особо не выделялся, но все «тысячи» сдал за один раз, переведя с листа изумленной преподавательнице весь английский журнал «Ланцет».
В этот момент к нам заглянула секретарь декана:
– Андреев, пойдем, с тобой хотят поговорить.
Когда мы зашли в кабинет декана, я увидел там заведующего кафедрой общей хирургии Марушева Егора Николаевича, про которого в студенческом фольклоре говорилось так:

Из-за леса, из-за гор
Едет дедушка Егор.
Он мужик дремучий,
Хирургии учит.

Марушев задумчиво посмотрел на меня и спросил:
– Так, значит, ты и есть Андреев Сергей? – И, не дожидаясь ответа, продолжил:
– Сегодня ночью оперировали больную с ущемленной грыжей в нашей больнице, она, к сожалению, умерла, не выдержала наркоза. Но мне на разборе этого случая в ходе пятиминутки сообщили, что диагноз больной поставил ты. К тому же Анатолий Григорьевич, который на добрые слова вообще-то скуп, очень тебя хвалил. Он пишет кандидатскую диссертацию под моим руководством, и я доверяю его словам. У меня к тебе предложение. Хотя ты сейчас на первом курсе, но я лично приглашаю тебя в кружок хирургов, который работает у нас на кафедре. Его членами могут стать студенты с третьего курса, но мне бы хотелось видеть тебя у нас.
Я стоял и думал, что же делать. Очевидно, придется согласиться, отказ от такого предложения будет уж совсем удивительным.
– Спасибо, Егор Николаевич, я очень рад вашему предложению. Не ожидал, что лично вы будете меня приглашать, даже как-то неудобно.
– Ничего страшного. Талантливые люди нам нужны, так что ждем тебя на ближайшем заседании. План занятий вывешен на кафедре в больнице, так что во время дежурства в оперблоке можешь подойти и переписать.
И с этими словами он удалился.
Я же воспользовался ситуацией и, постучавшись, зашел в кабинет декана. Юлия Николаевна приветливо улыбнулась:
– Ну проходи, возмутитель спокойствия, с чем пожаловал?
– Юлия Николаевна, тут у меня такое дело… В общем, мама озабочена моим ранним взрослением и очень переживает по этому поводу. Она вчера даже плакала и просила меня проконсультироваться у психиатра. Может, вы мне поможете? Поговорите со мной, пожалуйста, и напишите заключение для нее, чтобы она успокоилась.
– О господи, что только родителям в голову не придет! Я невооруженным глазом вижу, что у тебя все хорошо. Кстати, мне недавно друг из Москвы прислал перевод миннесотского опросника, их кафедра недавно стала с ним работать. Мне будет интересно посмотреть, как ты справишься с этим опросником, все-таки ты очень неординарная личность. Так что давай садись и поработай, тут всего пятьсот вопросов, за пару часов справишься.
Я сидел и заполнял опросник, который в мое время был уже настольной книгой медицинских психологов и без которого не обходилось ни одно приличное обследование. А я сейчас присутствовал при первых попытках работать с ним.
После того как я справился с ответами на вопросы, Юлия Николаевна посмотрела результаты, чему-то улыбнулась и наконец спросила:
– Сергей, как зовут твою маму?
Я ответил. Она села и написала записку.

«Уважаемая Дарья Васильевна, у вашего сына Сергея в настоящее время никаких психических заболеваний не выявлено, он полностью психически здоров. 
Зав. курсом психиатрии Полищук Ю.Н.» 

И поставила печать деканата.
– Огромное спасибо, Юлия Николаевна, – поблагодарил я и отправился по своим делам.

Часть третья

За всеми заботами время шло незаметно. Приближался Новый год. В один из вечеров мне позвонила Аня и обиженным голосом стала выговаривать, что я совсем забыл про нее, за последний месяц ни разу даже не предпринял попытки встретиться с ней.
– Я знаю, Сережа, что ты очень занят, но мог бы найти время для меня, – недовольно сказала она. – Но сейчас я звоню, чтобы пригласить тебя на вечер в школе двадцать восьмого декабря. Приходи обязательно, а то совсем обижусь на тебя, я по тебе очень скучаю и хочу увидеть.
– Хорошо, Аня, я обязательно буду. Прости, что редко встречаемся, очень много навалилось всего. Когда встретимся, расскажу.
Мама с бабушкой внимательно слушали мой разговор и многозначительно переглядывались. Я положил трубку, и мама начала первой:
– Сережа, как тебе не стыдно! Задурил девочке голову, а сам в кусты. Давай думай: или сразу ей скажи, что надоела, или если нет, то иди куда там тебя зовут.
– Аня приглашает меня на новогодний вечер в школу двадцать восьмого числа.
– А ты пойдешь?
– Ну что ты спрашиваешь! Вы ведь обе внимательно слушали. Да, пойду.
– А вот если пойдешь, то в чем? – сразу обеспокоились обе следовательницы.
И весь вечер решался вопрос, покупать мне новый костюм или нет, потому что вся одежда прошлого года была мне катастрофически мала. И триумвират решил, что завтра мне купят новый костюм, тем более что впереди еще новогодний вечер на медфаке и сессия.

* * *

И вот снова я иду по своей школе. Пахнет хвоей, в актовом зале слышна музыка, раздаются веселые возгласы. Сегодня вечер для старшеклассников, поэтому в школе только десятые и девятые классы. Мои одноклассники встретили меня радостно, стали расспрашивать об учебе и сами рассказывали о своих делах. Я сразу почувствовал себя старым и мудрым учителем, который внимательно выслушивает все проблемы своих воспитанников. Уж очень разными были моя теперешняя жизнь и учеба в школе. Неожиданно мне кто-то закрыл глаза, и я сразу безошибочно спросил:
– Аня, ведь это ты?
Руки с глаз убрали. Обернувшись, я увидел Аню. В последний раз мы встречались в октябре, когда я приходил в школу к Розенбергу, и с тех пор только несколько раз поговорили по телефону. Учеба, работа и тренировки отнимали практически все мое время. Вроде бы прошло всего два месяца, но Аню было не узнать. Она стояла передо мной в изящном синем платье, в туфлях на каблуках и, самое главное, не с косами, а с короткой стрижкой, такой модной в этом году. И это была уже не девочка-подросток, которую мне хотелось утешить и ободрить, а почти сформировавшаяся девушка, понимающая свою привлекательность и радостно улыбающаяся мне.
– Сережа, наконец-то я тебя увидела! Ты совсем пропал, наверное, увлекся своими девушками, их ведь у вас полно. – В ее голосе проскользнули ревнивые нотки.
– Анечка, поверь, мне не до девушек. У меня столько проблем, мне с ними бы разобраться. А сегодня давай забудем о делах, будем просто встречать Новый год.

* * *

В это время в деканате собрались главы кафедр, тоже решившие слегка отметить Новый год.
Анастасия Михайловна с того момента, как вошла в кабинет, еще ни с кем не общалась. Отказавшись от белого вина, она лихо опрокинула рюмки три водки и сейчас сидела раскрасневшаяся и с боевым видом. Егор Николаевич Марушев старался в ее сторону не смотреть и тоже не отставал от других в принятии спиртного.
Неожиданно для всех Анастасия Михайловна нарушила свое молчание:
– А вот от вас, Егор Николаевич, я такого поступка не ожидала! Вы мне все планы поломали! Зачем вам еще один хирург? Он у вас на кафедре все равно годами будет вам инструменты подавать. А мальчишка – талант, я из него такого анатома сделаю, он у меня уже на шестом курсе кандидатскую будет писать. Но мы еще посмотрим, кто кого. Я Андрееву завтра предложу работу на кафедре, и увидим, кто победит. А то как же, все только вам. Но я вашу гнилую сущность и ваши мотивы ему объясню!
– Анастасия Михайловна, позвольте! Почему вы так со мной разговариваете и оскорбляете? Я ведь вам не мальчишка.
– А кто же ты есть? Когда я в сорок лет в санитарном поезде сутками в операционной стояла, ты еще в институте учился и знать не знал, кем будешь. А теперь всех ребят приличных подбираешь… Не отдам!
– Товарищи, товарищи профессора, успокойтесь! – взывала к сцепившимся преподавателями декан.
– Ведь ничего еще не произошло. Егор Николаевич всего лишь предложил Андрееву посещать кружок на кафедре, и больше ничего.
– Знаем мы, какое это «ничего», все ему «чего»… – продолжала ворчать, успокаиваясь, Анастасия Михайловна.

* * *

Ничего не зная о подобных разговорах, я выбросил все заботы из головы и, стоя рядом с Аней, кричал:
– Елочка, зажгись!
Вместе со всеми слушал речи Деда Мороза и его поздравления с Новым годом. Ученики выглядели веселыми и оживленными. Практически все ребята были трезвые. Парни, которые отличались подобным, покинули школу в этом году и учились сейчас в техникумах или школах ФЗУ.
После торжественной части начались танцы, ради которых, собственно, все и собрались. К моему удивлению, Аня не стояла. Ее все время приглашали танцевать, и она с удовольствием покидала меня, бросив лишь извиняющийся взгляд. Наблюдая за ней, весело танцующей с другими, я понял, что ревную. Это было очень странное чувство, еще ни разу не испытанное мной в этой жизни. И Аня, как будто ощутив, что добилась своего, подошла ко мне и больше до конца вечера от меня не отходила.
А когда зазвучала песня «Падает снег» в исполнении Сальваторе Адамо, на меня нахлынули такие эмоции, что я даже не заметил, как в танце совсем прижал Аню к себе, обняв ее за талию. Она обняла меня за шею, и мы двигались в такт музыке, забыв обо всем… пока на моем пути не оказался Исаак Наумович. Он укоризненно качал головой, указывая на абсолютно не «пионерское расстояние» между нами. Но мне в этот момент было совершенно все равно, что думает наш директор. Лилась чудесная музыка моей молодости. Я сжимал в руках гибкую талию красивой девушки, и все было прекрасно.
Мы с Аней шли домой после вечера. Было тихо, снег тихо падал на землю огромными хлопьями, почти как пелось в недавней песне.
Это было какое-то ощущение дежавю, словно все уже было и повторяется снова и снова, оставляя после себя привкус горечи и печали и одновременно надежды и радости.
Мы долго шли молча, пока Аня вдруг не сказала:
– Сережа, до меня ведь только сейчас дошло, что я тебе сейчас совсем неинтересна! Ты учишься в университете, вокруг тебя все время красивые студентки, умные, а я всего лишь девятиклассница. Но я все равно сделаю все, чтобы ты был со мной. Я разговаривала с бабушкой, и она сказала, что я должна быть достойна тебя и что для этого я должна учиться и получать профессию. Я, например, хотела бы стать учительницей, как моя бабушка.
Мое настроение сразу испортилось: я вернулся к прошлым реалиям и сразу вспомнил голодные девяностые и несчастных педагогов, торгующих на рынке.
– Аня, мне кажется, что тебе лучше подумать об экономическом образовании. У тебя ведь всегда хорошо шла математика, почему бы тебе после десятого класса не попробовать поступить на экономический факультет? Это было бы здорово.
– Сережа, ты правда так считаешь? Я ведь никогда не думала об этом.
– Ну вот и подумай. Мне кажется, ты смогла бы стать хорошим экономистом.
И после этих слов я поцеловал ее. Анины губы послушно ответили на мой поцелуй, они пахли свежестью и морозом. И потом мы шли, смеялись, кидались друг в друга снежками и снова целовались.
Когда мы приблизились к ее дому по заваленным снегом улицам, было уже около полуночи. Мы еще немного постояли у калитки.
– Аня, я бы хотел тебя видеть чаще, – признался я.
– Я тоже скучаю, когда ты долго не звонишь, но я бы не хотел приходить к тебе домой, ты же знаешь почему. Вот если бы ты иногда приходила ко мне, мы могли бы поговорить о планах на будущее, об учебе, мои мама и бабушка всегда рады тебя видеть.
Мы поцеловались на прощанье и разошлись.
На следующий день мне пришлось принять участие в совете старост всех курсов. Обсуждался новогодний вечер медицинского факультета. Сказать по правде, мне этот вечер был не очень интересен, потому что за первый семестр никаких симпатий у меня не появилось. Я был так занят, что на это просто не оставалось времени. С тоской вспоминал беспечные школьные денечки, которыми наслаждался всего лишь полгода назад.
На старостате в основном обсуждался лишь один вопрос: как бы поменьше было пьяных и чтобы не было драк. Поэтому на всех курсах решили назначить ответственных за это дело, то есть крайних, которые потом получат по полной программе за все, что случится. Во время старостата я скромно молчал, да и никто от меня ничего не ждал.
После обсуждения я пришел в свою группу, где в связи с наступающим Новым годом девочки также обсуждали, как отметить это событие. Пришли к выводу, что завтра после пары по латинскому языку надо закрыться в учебной комнате и посидеть часика два. На том и порешили.
Следующий день прошел скомканно. Кто-то бегал, сдавая еще не сданные зачеты, остальные сидели на парах, которые велись формально, потому что у всех было предпраздничное настроение и хотелось побыстрее закончить.
После занятия по латыни преподавательница поздравила нас с Новым годом и удалилась. Мы закрыли аудиторию на ключ и начали праздник. Девочки, все бывшие десятиклассницы, серьезно отнеслись к этому делу, и вина было значительно больше, чем закуски. Несмотря на мои уговоры, все радостно пили за Новый год и приближающуюся сессию. Как я и думал, кончилось это не очень хорошо: двух наших одногруппниц пришлось приводить в себя мокрыми полотенцами. К счастью, в аудитории были две раковины с кранами. Но все когда-нибудь кончается. Девочки пришли в себя, и мы распрощались до факультетского вечера, который должен был состояться в последний день декабря.
Тридцать первого я собирался на вечер под непрестанные нравоучения бабушки. Мама была на работе, ей, как ответственному человеку, была доверена «почетная миссия» – дежурство в новогоднюю ночь.
– Ты, Сережка, смотри много не пей, а то пойдешь домой, и тебе по мордасам надают, хоть и Новый год. И к девкам не приставай, их у тебя и так куча. Давай я тебе галстук-то поправлю, а то криво сидит. Ежели все-таки к бабе своей пойдешь, гляди детей не наделай, я с ними сидеть не буду.
Вот под такой аккомпанемент я собрался и ушел.
Когда я явился в большой физкультурный зал со стоящей в центре елкой, там уже толкалось полно народу. Пока веселье еще не было в разгаре, но некоторые уже уединялись и, пряча бутылки, разливали по стаканам все, что смогли пронести. Быстро прошла торжественная часть, выступившие преподаватели поздравили всех и поспешили удалиться кто домой, а кто по кабинетам для более интенсивного проведения праздника. Лишь некоторые преподаватели помоложе остались в зале, ища глазами понравившихся студенток.
Я стоял один. Никто меня не тревожил и не предлагал выпить в туалете. Играла музыка, но почему-то мне было одиноко и грустно. Я пытался анализировать свои мысли и ощущения, но никак не мог понять, почему так себя чувствую. Уже начал свои речи Дед Мороз, вокруг слышались песни и смех, а мой ступор никак не проходил. Но ко мне подбежали несколько девочек из моей группы:
– Ой, Сережка, привет! А почему ты такой грустный? Давай мы тебя развеселим! Для начала пойдем в общежитие, там у Светки уже стол накрыт. Мы посидим немного и отправимся танцевать.
И мы двинулись всей толпой в общежитие. Действительно у Светки был накрыт стол. Я шепотом спросил у соседки, по сколько скидывались, но меня послали по известному адресу, сказав, что уже за все заплачено. Посидели около часа, выпили по два фужера шампанского, поздравили друг друга с Новым годом, а потом устроили танцы прямо в комнате. Но так как я был единственным кавалером, а девушкам хотелось большего, то, выпив еще по бокалу вина, мы вновь отправились в зал. Удивительно, но после спиртного и разговора мне как-то стало легче, словно ушла тяжесть с души, неизвестно как туда попавшая. И я наконец понял, что со мной было: я просто подсознательно не хотел идти на этот вечер, смотреть на радующихся людей, которые не знают, что будет через день, через десять лет. Я тоже, конечно, теперь уже не знал, что будет со мной и моими близкими, и вообще не мог понять, в том ли я мире живу, где жил до переноса моего сознания, но то, что все мои ближайшие друзья будут жить по-другому, – это точно. А вот сохранятся ли основные события глобального масштаба, даже без моего вмешательства, – это большой вопрос.
Я опять стоял один, когда ко мне подошла Ирка Аронова. До сегодняшнего дня весь семестр она со мной не здоровалась: проходила мимо, гордо отвернув голову, как будто я ее чем-то смертельно оскорбил. Она была в той же мини-юбке, которая так привлекала парней во время экзаменов. Больше таких юбок у нас никто из девчонок не носил.
А сейчас Ирка негромко пригласила меня на танец. Во время танца она прижалась своей немаленькой грудью ко мне и начала говорить:
– Сережа, я знаю, что была неправа, когда так набросилась на тебя. Ведь ты ничего плохого не имел в виду, когда говорил, что я и так поступлю. Просто я поспорила с отцом, что смогу без его поддержки это сделать, и когда получила тройку, то поняла, что мне придется идти и просить его, а тут ты еще мне напомнил об этом, вот я и психанула… Но я не это хотела сказать. Моего отца переводят в Москву, и я тоже уеду после сессии, буду учиться, наверное, в Первом меде. Я оставлю тебе адрес и прошу тебя, пиши мне иногда. И еще раз прошу, прости меня, пожалуйста. Я наблюдала за тобой эти полгода, ты очень талантливый человек, я даже не знаю, кого и сравнить с тобой. Если ты вдруг захочешь перевестись в Москву, то, я думаю, мой отец сможет тебе помочь, мы уже говорили с ним на эту тему.
В ответ я сказал Ире, что и не думал на нее обижаться, что, конечно, я ее прощаю, хотя и считаю, что ей не за что просить прощения, и обязательно напишу. А вот насчет перевода…
– Ира, давай этот вопрос проверим временем. Если через год тебе так же будет хотеться, чтобы я был рядом, тогда и поговорим об этом. Я желаю тебе удачи и счастья.
И мы, спрятавшись за колонной в коридоре, целовались, как полгода назад во время сдачи вступительных экзаменов.
Вечер, как ни странно, прошел спокойно. Было несколько попыток подраться среди старшекурсников, разгоряченных спиртным, но наши дежурные их быстро пресекали, и через пару часов все потихоньку разошлись, кто в общежитие продолжить праздник, кто домой спать. А вот я снова шел по городу, провожая уже вторую девушку за два дня.
А моя бабушка не так уж и не права. Носом, старая, чует мою натуру.
У подъезда Иркиного дома мы еще раз поцеловались, и я отправился домой, почему-то вновь впадая в депрессию.

* * *

Начало января мое настроение не улучшило. Я был весь в сомнениях, принятые ранее решения казались глупыми. Куда я гоню, зачем мне это надо? Может, лучше просто жить, учиться и, пользуясь своим жизненным опытом, знакомиться с девушками? Бросить работу в оперблоке, которая забирает массу сил… Особенно меня занимали такие мысли, когда я шел домой после очередного дежурства. За ночь было три операции, и я всю ночь не спал. Закончил уборку уже около восьми часов, а еще предстояло пойти на консультацию перед экзаменами, чтобы не обиделись преподаватели.
Все, решено. Первым делом надо найти другую работу в больнице. Потом надо думать, что ответить Сидоровой на ее предложение работать лаборантом на кафедре, и потихоньку готовить материал для будущей диссертации. Конечно, я даже не собирался соглашаться, но мне хотелось найти такой вариант отказа, чтобы не обидеть Анастасию Михайловну. Но больше всего я думал о предложении Ароновой перевестись в Москву, и моя депрессия еще сильнее усугублялась оттого, что я не находил сейчас смысла учиться в столице. Мне было гораздо удобнее учиться в этом городе, где я уже успел заработать определенную репутацию, а в Москве придется все начинать с самого начала, да еще бороться с предвзятым отношением преподавателей, которые стопроцентно узнают о том, кто способствовал моему переводу.
«Нет, – рассуждал я, – я все правильно сделал. У Ирки характерец очень тяжелый. Вон полгода меня не замечала. На нее надеяться себе дороже, а чем жить с ней, лучше тогда уж с коброй».
Вот такие мысли и посещали меня всю первую половину января.
Сессия прошла спокойно, все четыре экзамена я сдал на пятерки и получил повышенную стипендию. Такое в прошлой жизни меня бы точно обрадовало, а в этой наличие еще одной десятки оставило равнодушным.
Впереди были две недели каникул, и я решил, чтобы еще раз определиться с дальнейшими планами, съездить на недельку в деревню половить рыбу. В спокойной обстановке, когда вокруг только небо и лед, может быть, появится большая ясность мысли.
Сообщив родственникам о своем решении, отправился в деревню к бабушке, оставив своего брата в глубокой печали: каникулы у него кончились и на рыбалку ему было не попасть.
Бабушка о моем приезде не знала. Пройдя занесенной снегом узкой тропкой и пару раз навернувшись, я постучал. Мне долго никто не открывал, потом я увидел, что в окне на втором этаже зажегся свет, и услышал шаги в коридоре.
– Кого там на ночь глядя принесло? – прозвучал знакомый голос.
– Бабушка, это я, Сергей! Давай открывай скорее, а то меня снегом занесет.
– Сейчас-сейчас, – засуетилась бабушка и наконец отперла дверь.
– Ты что так поздно? Не мог утренним автобусом приехать? Знал же, что в темень придется добираться!
– Так получилось. Ну здравствуй, бабуля, давно тебя не видел! Как ты живешь?
– Да хорошо живу, вот под осень нам новую линию протянули, и свет теперь все время есть, даже радиоточку поставили. Теперь твой отец меня отсюда никогда не уговорит уехать, а в следующем году, может быть, даже телефон поставят, ходят тут такие слухи. Давай проходи, печку-то я уже закрыла, на плитке тебе ужин разогрею.
И пока я выкладывал из рюкзака подарки, бабушка рассказывала мне деревенские новости: кто напился, кто подрался, у кого внуки родились. Раскладывая привезенное, я слушал бабушку вполуха, так как мне эти новости были не очень интересны.
Как ни странно, о причине моего визита бабушка догадалась сразу:
– А рыбу-то ловят, хорошо ловят. Вот в выходные опять были рыбаки из города у соседей, так с рыбой уехали.
Поужинав гречневой кашей с мясом и чаем с оладьями, я улегся спать. Ночь была безветренной, в доме стояла тишина, бабушка в соседней комнате спала тихо. После городской квартиры, в которой посторонние шумы – неотъемлемая часть жизни, это странно тревожило.
Утром я разобрал свои снасти и, взяв с собой шарабан и пешню, отправился на озеро. Погода опять стояла безветренная, но серые тучи сплошь закрывали небо. Пока мрачновато, до весенних ярких дней еще далеко. Было холодно, наверное, около минус двадцати градусов, но без ветра вполне терпимо. Пройдя метров триста по озеру, я остановился и начал долбить лунку. Пока делал это дело, успел проклясть все на свете, так как уже забыл, что такое пешня. Ведь до тех пор, пока мог еще ездить на зимнюю рыбалку в той жизни, я делал это уже с приличным коловоротом, которым просверлить лунку – сущий пустяк, а вот полчаса поработать пешней – хорошая зарядка.
Вот наконец лунка пробита, и я, усевшись на шарабан, замер в ожидании поклевки. Потихоньку вместе с восходом поднимался и легкий ветерок, несший поземку. Граница неба и льда стерлась, и я, сидя спиной к ветру, ощущал себя в серо-белом пространстве, вне времени и вне окружающего мира. Неожиданно мое единение с космосом было прервано: за спиной послышались поскрипывающие шаги. Обернувшись, я увидел кряжистую фигуру одетого в тулуп соседа моей бабушки, деда Пекку:
– Ха! Тере, Сергей! Как рыпалка? Мноко ты уше наловил?
– Тере, дедушка, – сказал я, что означало «привет». – Вот пока сижу, еще не клевало.
– А этто потому, что ты вотки не пьешь. Вот если бы пил, то и рыппа клефала бы. Я вот вчера трезвый пошел, торкал-торкал – ничего не поймал, а сеготня выпил и сейчас наловлю.
Дед, обойдя меня, прошел еще метров тридцать и начал долбить лунку.
И как будто его появление прорвало какой-то заслон. Клев начался, и я принялся один за одним вытаскивать на лед крупных окуней.
– Вот видишь! – снова послышалось за спиной. – Я пришел – и клеф за сопой привел.
Посидев еще часа три, я начал собираться домой: постепенно клев заканчивался и к двум часам дня начинало смеркаться.
Дома было жарко. Лежанка была протоплена, а на кухне священнодействовала бабушка, бегая от стола к кухонной плите.
– Где тебя черти носят! У меня уже все готово, давай садиться обедать.
И мы сели за стол. Бабушка ради моего приезда расстаралась на пироги, так что я наворачивал рыбники с сигом за обе щеки. Отвалился от стола, только когда из-за надувшегося живота не мог больше за ним сидеть. Дойдя до кровати, я сразу провалился в сон.
Таким образом я провел неделю. К ее концу все мои городские заботы и дела казались в этом отрезанном от цивилизации уголке далекими и нереальными. Я вставал рано утром и уходил на рыбалку до сумерек. Бабушка была немало удивлена моими стараниями: еще в прошлом году почти в это же время я такого прилежания в рыбной ловле не выказывал.
Но все когда-нибудь кончается. Уложив свои вещи и пару десятков самых крупных окуней, я покинул приветливый бабушкин дом. Впереди опять ждут учеба и поиски жизненного пути.

* * *

Дома все было в порядке. Меня встретили радостно. Больше всех волновался Лешка. Он завистливо перебирал рыбу, взвешивал на руке самых крупных окуней и все переживал, что ему не удалось поехать со мной.
В первый день учебы, когда у моей группы была анатомия, на которую мне уже не надо ходить, я решил отправиться к Анастасии Михайловне и поговорить о ее предложении. Когда я вошел в кабинет, она сидела за столом и что-то писала. Увидев меня, заулыбалась и предложила присесть.
– Анастасия Михайловна, – собравшись с духом, обратился я к ней, – я долго думал над вашими словами. Мне лестно, что вы выбрали именно меня, я не думаю, что достоин такого. Но, Анастасия Михайловна, я поступил на медицинский факультет, чтобы стать лечащим врачом. И мне не хочется сразу уходить в науку и заниматься только анатомией. Вы ведь, насколько я знаю, тоже не сразу пришли к этому. Поэтому я не могу принять ваше предложение. Может, в будущем я и изменю свое мнение, но пока я не готов быть анатомом. Так же и с должностью лаборанта. Она ведь требует времени, и именно днем. Боюсь, это будет отражаться на моей учебе.
– Хорошо, Сергей, я понимаю все твои возражения. Я почему-то так и думала, что ты можешь отказаться именно по этой причине. Вы, молодые, рветесь лечить больных, спасать от болезней, но мир не так прост. Может, уже спустя несколько лет тебе не захочется видеть своих пациентов. А анатомия останется анатомией и через десять лет, и через триста, и там всегда есть возможность открыть что-то новое, неизведанное, как во всех других науках. Ладно, впереди у тебя еще почти шесть лет учебы. Возможно, ты передумаешь.
Я шел довольный, что смог отказаться от предложения Сидоровой, не обидев ее, как мне казалось, своим отказом.
Пользуясь тем, что мои одногруппницы усиленно изучают анатомию, я направился в больницу.
Мне не хотелось бросать работу в больнице, но санитаром оперблока я больше быть не собирался. Во-первых, очень часто выпадали тяжелые ночи, после которых все равно приходилось идти на учебу, а во-вторых, то, что мне нужно было от этой работы – чтобы меня узнали хирурги больницы и кафедры, – я получил. Если я останусь в больнице в каком-нибудь другом качестве, то всегда смогу найти повод встать к операционному столу.
И вот я шел к главной медсестре, с которой уже успел познакомиться.
– Галина Петровна, – начал я, – мне стало известно, что в больнице освобождается должность ночного лифтера-гардеробщика, не могли бы вы принять меня на эту должность?
– Очень хорошо, Сережа, что ты подошел. Мы только что с главным врачом обсуждали эту проблему. Уже второго лифтера увольняем за пьянку. Не знали, кого и брать. Так что пиши заявление о переводе и через неделю будешь работать лифтером. Только учти, что придется пройти месячную учебу, сможешь?
– Конечно, смогу.
– Ну и прекрасно, пиши заявление.
На такой ноте у меня продолжался весь день. Все получалось, и никто не смог мне испортить настроение.
Вечером предстояло идти на очередное дежурство в оперблок. Я шел туда, надеясь, что сегодня, может, не будет никаких экстренных операций. И действительно, вначале все было неплохо: мы посидели, поболтали. Потом все дружно принялись за работу, и к двенадцати ночи все было сделано. Мы уже собирались спать, когда из приемного покоя позвонил фельдшер и сообщил, чтобы готовили операционную для нейрохирургического больного. За нейрохирургом машина уже вышла. Через двадцать минут к нам подняли молодого парня, без сознания, с уже выбритой головой.
Мы переложили его на операционный стол и начали готовить к операции. Вскоре появился недовольный нейрохирург. Ворча на всех на свете, он тоже начал готовиться к операции. Вторым хирургом явился дежуривший Павел Сергеевич, который был на удивление трезв. Женя уже стояла за столиком с инструментами. Немного погодя появился анестезиолог, и операция началась. Мы с Любой были на подхвате. И тут вновь зазвонил телефон. Сообщили, что к нам из района везут перитонит и что оперировать будет доцент кафедры общей хирургии Аркадий Борисович, он сегодня, на свою голову, задержался на кафедре.
Буквально через несколько минут к нам на каталке доставили бледного худого мужчину с заострившимися чертами лица. На его животе был длинный, огибавший пупок, свежий операционный шов.
Мы открыли другую операционную. Из-за ветра, дующего в окно, там было жутко холодно, и мне пришлось бегать по отделениям и собирать обогреватели. Вдвоем с Любой мы переложили больного на операционный стол и стали готовить к операции. Моему опытному взгляду было видно, что этот больной – не жилец на белом свете, и в военных условиях я бы назначил ему только промедол. Но мы были на гражданке, и требования здесь другие. Вскоре пришел Аркадий Борисович. По его взгляду на больного я понял, что его выводы совпадают с моими, но, если ничего не делать, этого никто не поймет.
Узнав диспозицию, он коротко сказал:
– Андреев, готовься помогать, иди мойся. Люба, будешь работать только с нами, у нас гнойная операция. Там два хирурга и медсестра, справятся. Второго анестезиолога пока нет, пусть наркоз даст дежурный.
Спустя несколько минут из первой операционной пришел анестезиолог и, покачав головой при виде больного, ввел его в наркоз.
Аркадий Борисович работал быстро и красиво. По свежему шву разрезал кожу и почти незаметную подкожно-жировую ткань. Сделав доступ в брюшную полость, вручил мне кохеровские расширители. Когда я раскрыл рану, из нее пошел такой гнилостный запах, что Люба, схватившись за рот, выскочила в коридор. Я же стоял, даже не пошевелившись. Удивленно посмотрев на меня, Аркадий Борисович сказал:
– Не ожидал от тебя такой реакции. Как бы нам теперь вернуть санитарку?
Но та с бледным видом уже зашла в операционную.
– Люба, подай сюда вон ту емкость.
Когда банка была принесена, хирург методично начал вычерпывать гной из брюшной полости.
Когда количество гноя уменьшилось, запах стал не таким едким, а может, мы уже просто привыкли к нему. Тонкая кишка была серого цвета и мутная, перистальтики почти не было видно. После откачки гноя мы стали промывать брюшную полость раствором фурацилина и делали это достаточно долго. Наконец, засыпав всю полость сухим пенициллином, Аркадий Борисович ушил операционную рану, оставив четыре дренажа для промывания. Потом, уже расстерилизовавшись, мы перегрузили мужчину на каталку и отправили в палату. Когда мы размывались, Аркадий Борисович вздыхал и все-таки выдал:
– Вот и такое бывает, Сережа. Вовремя не прооперировали, и такие дела. Шансов, конечно, мало, но все в жизни случается.
После того как мы переоделись, Аркадий Борисович пригласил меня в ординаторскую на кофе. Я пытался возразить, что у меня еще масса работы, но он настоял, сказав, что у меня вся ночь впереди. И вот мы пили кофе, а Аркадий Борисович осторожно расспрашивал меня о планах на жизнь. Постепенно разговор перешел на прооперированного больного, и мы сошлись на том, что такой инфекционно-токсический шок больной вряд ли переживет, несмотря на интенсивную терапию. Аркадий Борисович внимательно слушал мои высказывания. Наверное, наслушавшись больничных хирургов и посмотрев на меня сегодня во время операции, он уже ничему не удивлялся. Потом разговор перешел на возможность пересадки сердца, и, когда я высказал несколько соображений по этому поводу, он, пытливо посмотрев на меня, сказал:
– А знаешь, Сергей, у меня есть приятель, мы с ним заканчивали Киевский мединститут. Сейчас он высоко взлетел, но мы иногда пересекаемся, и мне кажется, что ему интересно было бы поговорить с таким соображалистым парнем. Признавайся, ты, наверное, в библиотеке уже все учебники по хирургии проштудировал, да, похоже, и по терапии?
– Аркадий Борисович, я их еще в школе начал читать, так что не удивляйтесь.
– Ну и прекрасно. Егор Николаевич вряд ли успел сказать тебе, что я являюсь руководителем кружка, в который он тебя пригласил. А вот тебе и тема работы – пересадка сердца. Дерзай, ищи литературу. На английском читаешь? Ну вот и хорошо. Если к весне что-то толковое получится, пошлем на конкурс студенческих работ в Москву, там как раз мой приятель будет задействован по общественной линии.
– Аркадий Борисович, а как зовут вашего однокашника?
– Думаю, ты о нем не слышал. А зовут его Чазов Евгений Иванович.
Поблагодарив Аркадия Борисовича за кофе, я отправился мыть полы в операционную.
А наш больной все же к утру умер. А я размышлял и думал, что даже с той техникой, с которой я работал уже на закате карьеры, такого больного мы, пожалуй, не вытянули бы.

* * *

Утром я возвращался домой еле живой, потому что пришлось приводить в порядок две операционные. У меня даже возникла идея не ходить на занятия, но потом я вспомнил, что сегодня гистология, и решил, что идти все же придется.
Почему-то у меня, до сих пор не испытывающего проблем с учебой, не сложились отношения с преподавательницей Галиной Федоровной Носковой. И по-моему, вся проблема была в том, что у меня, как и в первой жизни, ничего не получалось при перерисовывании в альбом гистологических препаратов из-под микроскопа. Причем чертежник я всегда был отличный, а вот с рисунками – полный провал. После того как мы перерисовали срезы в альбом и подходили к преподавательнице, она скептически оглядывала мою работу и ставила очередной минус в журнал, где почти у всей группы всегда стояли плюсы.
Забегая вперед, скажу: к концу второго семестра у меня в журнале было уже шесть или восемь минусов, хотя я неоднократно перерисовывал эти проклятые образцы. За две недели до зачета Носкова то ли заболела, то ли куда-то уехала, и к нам на это время пришел Валерий Сергеевич, с которым мы познакомились еще на картошке. Когда Валерий Сергеевич во время очередного занятия вышел из кабинета, я под восхищенно-боязливые взгляды одногруппниц встал и исправил в журнале все минусы, которые мне наставила Носкова, на плюсы. Вернувшись, Валерий Сергеевич, естественно, ничего не заметил. Ему мои рисунки были, как я понял, до одного места, и он недрогнувшей рукой поставил мне зачет, когда пришло его время.
Но сейчас до этого события было еще далеко, и я шел на гистологию, заранее готовясь к мине, которую сделает Носкова при виде моего очередного творения.
После занятий я отправился в больницу, где Галина Петровна вручила мне направление в учебный комбинат, где я должен был освоить еще одну не изведанную ранее профессию лифтера. Когда после долгих поисков по заснеженным улицам я нашел здание комбината, то оказалось, что он находится во дворах, совсем недалеко от моего дома. Но все равно ходить по вечерам на учебу я не хотел, особенно увидев контингент, который тут обучается. Почти все «ученики» были, может быть, чуть-чуть помладше меня прежнего, хотя из некоторых песок уже сыпался вполне прилично. Поэтому я нашел преподавателя, который должен был нас учить, и прямо его спросил, что я должен сделать, чтобы не ходить на занятия и получить допуск к управлению лифтом.
Осмотрев меня с головы до ног, помятый мужчина средних лет сказал:
– Это, наверное, будет стоить две бутылки коньяка – одну сейчас и одну, когда получишь удостоверение.
– Очень хорошо, – согласился я и отправился за коньяком.
Уже с осени продавщицы, глядя на меня, вопросов о возрасте не задавали. Вот и на этот раз просить кого-нибудь купить бутылку коньяка не пришлось. Вручили мне ее без проблем. Когда я пришел обратно в комбинат, преподаватель был еще там и, похоже, ждал только моего возвращения. Он спрятал бутылку в стол, сообщил:
– Ну все отлично, приходи к концу учебы сам знаешь с чем, – и переписал мои данные из паспорта, даже не обратив внимания на возраст.
Решив еще одну задачу, я пошел домой отсыпаться.
После перекуса улегся отдохнуть, но сна почему-то не было. Я на все лады обдумывал слова Аркадия Борисовича. Выходило так, что мне опять выпадает шанс каким-то образом попасться на глаза будущему начальнику 4-го управления Минздрава, а значит, и получить работу в Кремлевской больнице. Но как же это все будет долго тянуться! Теперь вопрос с темой работы – пересадкой сердца. Конечно, я сам этим никогда не занимался, но, как всякий специалист, работающий в смежной области, знал достаточно много. Написать работу на уровне студенческой, даже без подготовки, я бы, наверное, смог. Вопрос только в том, что меня первым делом спросят, где источники. А как я объясню, что источник – это только моя голова? Так что придется идти в библиотеку, искать все материалы по этому вопросу и делать работу на уровне рядового студента. Но для разнообразия внесу туда несколько новых идей от своего лица, чтобы привлечь достаточный интерес к своей особе.
Постепенно сон все же взял свое.
Едва я заснул, как раздался звонок в дверь. Дверь открыл Лешка. Он вернулся и, улыбаясь, поднял оба больших пальца вверх:
– Иди встречай, это к тебе.
Выйдя в коридор, я увидел стоящую в дверях Аню. Она со смущенным видом смотрела на меня:
– Сережа, привет! Ты меня приглашал. Я вот шла мимо и решила зайти. Извини, что без звонка.
Она еще что-то говорила, пытаясь скрыть стеснение, но я подошел к ней и, поцеловав, начал снимать с нее пальто. Девочка сначала сопротивлялась и говорила, что она только на минутку забежала и что ей надо еще в магазин успеть, но я уже повесил пальто на вешалку, оставил ее одну в прихожей приводить себя в порядок, а сам побежал на кухню ставить чайник. Услышав, что происходит что-то интересное, из своей комнаты вышла бабуля. Ласково поздоровавшись с гостьей, она взяла кухню в свои руки, а меня отправила к девочке.
Когда Аня вошла в комнату, я про себя подумал: «Вот это да!» Девочка была в новом платье, которое ей очень шло, и с той же прической, что и на новогоднем вечере. Мы с ней сели за стол. Лешке, который хотел примоститься рядом, я показал кулак, и он понятливо исчез в нашей комнате. Мы сидели, глядя друг на друга. Разговор пока не клеился, хотя я старался изо всех сил. Девочка была, наверное, настолько смущена своим визитом без предупреждения, что никак не могла прийти в себя. Но тут в комнату вплыла бабушка и сразу заговорила:
– Анечка! Да как ты похорошела! Ох, даже слов нет, чтобы сказать. Сережка, что ты как истукан сидишь? Ты что, не видишь, какая краля к тебе пришла? Давай быстро в магазин за тортом, одна нога здесь, другая там, а мы пока с Аней посекретничаем без тебя.
Я шел в гастроном на другой стороне улицы и думал о том, что если женщины чего-то очень сильно захотят, то этого не избежать.
Когда я вернулся, Аня уже чему-то заливисто смеялась вместе с бабушкой.
Увидев меня, бабушка обратилась к Ане:
– Ну вот и твой кавалер наконец явился, его как за смертью посылать. Ну ладно, я пойду, не буду вам мешать. Сидите пейте чай.
Мы с Аней общались часа два. Она рассказывала мне про учебные дела, а я поймал себя на мысли, что с интересом слушаю школьные новости. В голове даже промелькнуло, что, возможно, пребывание в молодом теле влияет и на сознание взрослого, заключенное в нем.
Аня спохватилась, что уже почти восемь вечера, а ей еще надо в магазин, и мы вместе отправились за продуктами. Я проводил ее. Она робко попросила меня зайти, но я, узнав, что ее отец дома, вежливо отказался, сославшись на то, что нужно готовиться к завтрашним занятиям. После чего она пообещала приходить ко мне, и, поцеловавшись, мы разошлись.
Незаметно прошло несколько дней. У меня оставалось последнее дежурство в оперблоке. Я надеялся, что, может, Бог есть на свете и он даст мне в это дежурство хорошо поспать. Когда я пришел на работу, до одиннадцати вечера действительно все было хорошо. Но затем нам позвонили из приемного покоя и сообщили, что санавиацией доставлен больной с тяжелой травмой и чтобы мы готовились к операции. Через полчаса мы все уже были готовы и ждали только больного. Анатолий Григорьевич, который сегодня дежурил, нервно расхаживал по коридору и в который раз повторял:
– Ну где же их черти носят?!
Второй хирург, спокойная женщина средних лет Алина Ивановна, его утешала:
– Толя, перестань дергаться, никуда твоя диссертация не убежит. И вообще, что это за мода – на дежурстве научную работу писать! Это надо делать дома, в тишине и покое.
– Ага, ты как будто не знаешь, какой у меня дома покой, – завелся Анатолий Григорьевич.
В этот момент двери лифта открылись, и к нам вкатили больного. Повисла тишина. Мы все молча смотрели на страдальца, у которого из живота торчала на полметра отпиленная суковатая верхушка ели.
Замерший Анатолий Григорьевич внезапно пришел в себя:
– Погодите! Не укладывайте на операционный стол, я сбегаю за фотоаппаратом.
Мы стояли, смотрели на скрюченного больного, который был в сознании и вполне понимал, что вокруг него делается, а фельдшер приемного покоя быстро рассказывал нам историю травмы.
Оказывается, этот товарищ ехал в кабине автокрана, что, между прочим, категорически запрещено, а впереди двигался лесовоз с пачкой хлыстов. Дорога была скользкая, и, когда лесовоз резко затормозил, водитель крана не смог сразу остановить машину. Вершина одного из хлыстов пробила стенку кабины крана и, как бабочку, пришпилила пострадавшего к задней стенке. К чести водителей, они быстро сориентировались и отпилили вершину, так чтобы она не мешала вынести пострадавшего из кабины. Затем вызвали «скорую», которая прибыла на удивление быстро. «Скорая» доставила больного в центральную районную больницу, где ни один хирург не рискнул проводить операцию, и больного доставили санавиацией к нам. Как ни странно, состояние его оставалось стабильным, и поэтому, кроме анальгетиков, ему ничего не делали. Анализ мочи был спокойным, так что повреждения почек скорее всего не было.
Вот наконец появился Анатолий Григорьевич с фотоаппаратом и, сдернув с больного простыню, начал его фотографировать в различных ракурсах. А я стоял и думал о том, что в те времена, из которых я появился, такое, пожалуй, не прошло бы.
После того как фотосессия была завершена, мы переложили пострадавшего на операционный стол, а хирурги пошли готовиться к операции.
Я тем временем, вооружившись хирургической пилой, начал лесопильные работы. Вначале отпилил торчавший из живота на полметра обрубок по уровень кожи. Когда же я захотел выкинуть его в ведро, Анатолий Григорьевич закричал:
– Сергей! Не смей выбрасывать! В наш музей пойдет.
Отложив деревяшку в сторону, я принялся отпиливать короткий обрубок, торчавший у больного из спины. Затем мы положили мужчину на операционный стол, и вскоре операция началась.
Анатолий Григорьевич срединным разрезом быстро сделал доступ для ревизии брюшной полости и начал методично обследовать ее, комментируя нам, что он обнаружил.
Оказывается, конец хлыста прошел на пару сантиметров ниже почки, не задев при этом мочеточник; толстая кишка также была без единого повреждения. Убедившись в том, что ни один крупный сосуд не задет, хирург осторожно вытащил остававшийся в животе кусок дерева, после чего продолжил осмотр.
В результате выяснилось, что больной всего-навсего отделался удалением полуметра тонкой кишки, и после промывания брюшной полости фурацилином и постановки дренажей операционная рана была ушита.
После операции хирурги долго не уходили. Все делились впечатлениями и сошлись на том, что дуракам везет.
А мне, как всегда, пришлось драить операционную до четырех утра. Утешало только то, что это было в последний раз.
На следующий день состоялось занятие кружка будущих хирургов. Когда я туда пришел, Аркадий Борисович представил меня остальным любителям хирургии. Те недоуменно переглядывались, как бы спрашивая друг друга, что тут делает первокурсник, которому еще учиться и учиться, прежде чем прийти сюда. Но когда Аркадий Борисович попросил меня как очевидца рассказать о ночной операции, то по мере моего повествования, изобилующего анатомическими и хирургическими терминами, недоумение в глазах старшекурсников уменьшилось. А уж после того, как Аркадий Борисович сообщил, что темой моей работы будет пересадка сердца, они вообще начали завистливо поглядывать на меня.
Затем мы прослушали доклад одного из третьекурсников об асептике и антисептике. Все эти знания для меня были как «Отче наш», но пришлось сидеть и слушать с заинтересованным видом, хотя, по-моему, от Аркадия Борисовича не укрылось, что я с этим предметом хорошо знаком.
После этого мы тренировались в способах вязания простых хирургических узлов, на чем занятие и закончилось. По окончании сбора Аркадий Борисович раздал списки литературы мне и другим студентам, которым были поручены самостоятельные работы. Я видел, что он не очень верит в мою способность сделать что-либо выдающееся, но тем не менее вручил мне листок с напечатанными названиями почти на всю страницу.
Что ж, удачно я сменил профессию: с работой в оперблоке я вряд ли потяну еще и этот труд.

* * *

Близился апрель. Скоро год, как я нахожусь в своем юном теле. Мысленно возвращаясь назад, я подсчитывал все то, что успел сделать за это время. Получалось немало. Вместо девятого класса, положенного по возрасту, я буду оканчивать первый курс медицинского факультета. Причем, если сравнивать с однокурсниками, у меня уже сдана анатомия и мне не придется еще первый семестр второго курса заниматься переводом английских медицинских журналов, так как я все уже сдал. У меня была мысль заняться французским языком, но после обдумывания я решил, что хватит и остального по уши. Я выступил на первенстве города по боксу среди юниоров и получил звание «кандидат в мастера спорта». Николай Иванович был доволен моими успехами и уговаривал не бросать бокс и заниматься дальше.
Приходилось много сидеть в читальном зале и дома над своей конкурсной работой. Готовясь к труду над ней, я сам узнавал много нового, чего не знал в прошлой жизни просто потому, что мне никогда не приходилось этим заниматься. Работа шла с трудом, но я надеялся, что к концу мая до начала сессии я ее закончу.
Мне очень понравилась моя новая деятельность лифтера. И хотя пришлось посещать больницу чаще, чем было в оперблоке, зато не приходилось полночи драить полы, потом с тупой головой весь день сидеть на учебе, а вечером еще и корпеть над книгами. Тем более что и зарплата тут побольше. В прошлой жизни я привык к достаточно приличным деньгам, и полное отсутствие средств в карманах в этой жизни меня угнетало. Всю стипендию я отдавал бабушке на хозяйство, и только моя зарплата, большую часть которой я оставлял себе, помогала мне в моих желаниях.
Когда я пришел в первый раз вечером в больницу, то в подвале, где обычно стоял лифт, меня встретила лифтер, молодая полная женщина.
– Какой мальчик хорошенький!
Она одарила меня масленым взглядом и начала рассказывать о том, что нужно делать.
Еще минут через двадцать пришла Галина Петровна. Выгнав домой лифтершу Лиду, от которой уже попахивало винцом, она уже сама начала объяснять все мои обязанности.
А они были очень просты. Я должен дежурить в гардеробе и выдавать одежду сотрудникам, которые приходят и уходят с работы вечером, а также тем, кого вызывают на работу по экстренным случаям. Ну и, естественно, работать на лифте: по звонку выезжать на нужный этаж и перевозить всех, кому это необходимо.
После пахоты в операционном блоке в первое время мне казалось, что я попал в рай. Все сотрудники менялись с восьми до девяти вечера, и потом у меня в гардеробе наступала тишина, которая прерывалась лишь очень редкими звонками вызова лифта. Я мог сидеть и спокойно заниматься своими делами.
Но почему-то мне в подвале было скучно, и большую часть вечера я проводил в приемном покое, оставив лифт открытым на этом этаже, чтобы услышать звонок при необходимости. В приемном в основном дежурили наши студенты – и санитарками, и медицинскими сестрами, и фельдшерами, поэтому у нас было много тем для обсуждения, чем мы и занимались в отсутствие работы. Но когда привозили больных, все менялось. Вызывались дежурные специалисты, брались анализы. Мылись и обрабатывались больные, готовящиеся к операции.
Воспользовавшись тем, что до меня никому нет дела, я торчал в смотровой и сам обследовал больных или наблюдал, как это делают специалисты. Иногда я был не согласен с их диагнозами, но благоразумно молчал, чтобы меня не удаляли из кабинета. Но в целом в больнице работали специалисты высокой квалификации, и ошибки случались редко. И эти ошибки приходилось исправлять по ходу операции.
Бывали и всякие курьезы. Так, однажды доставили молодого больного с диагнозом «ножевое ранение бедренной артерии». Как и положено, у него в паху был прибинтован плотный валик, а нога была согнута в колене.
После того как больного положили на операционный стол, кроме меня, не нашлось ни одного человека, чтобы держать кулак в животе у пострадавшего, как почти год назад я делал это с Машей Сидоровой, чтобы кровотечение не открылось вновь, когда будет снята тугая повязка с валиком. И я, погрузив кулак в живот пострадавшего, стоял так минута за минутой, пока два молодых хирурга обсуждали, как проходит бедренная артерия, какие сосуды и где отходят и не лучше ли вызвать специалиста по сосудам. А время между тем шло. Нога была уже без крови почти двадцать минут, и мне, надо сказать, надоела эта суета. Хирургам принесли анатомический атлас, и они спорили, склонившись над больным, какая часть артерии и отходящих сосудов может быть перерезана. Наконец мне все это надоело окончательно, и я сказал, что пора снять кулак. Врачи дружно завопили, что этого делать нельзя, но когда я снял кулак, то оказалось, что никакого кровотечения нет. Они оба, воспрянув духом, бросились исследовать рану, и оказалось, что бедренная артерия цела, а перерезана мелкая веточка, отходящая даже не от нее, а от глубокой артерии бедра. Эта веточка была тут же ушита, и хирурги покинули операционную, даже не сказав мне спасибо за помощь.
Весь май я как проклятый сидел по вечерам в библиотеках. Не вся литература была в библиотеке университета и в публичной библиотеке, несколько раз пришлось заказывать нужные материалы по межбиблиотечному абонементу. Периодически Аркадий Борисович на занятиях кружка интересовался, как у меня идет работа, предлагал помощь в правке, но я пока отделывался обещаниями и хотел вначале все просмотреть. Мне хотелось, чтобы в работе была видна уже ближайшая перспектива пересадки сердца; хотелось дать понять, что совсем немного времени отделяет от этого человечество и медицинский мир в частности. Собственно говоря, работа шла уже во всем мире: через два года Кристиан Барнард успешно пересадит сердце. От себя я лишь высказал несколько предположений о том, что таким больным необходимо всю жизнь принимать лекарства, подавляющие иммунитет, и о том, что для успешных операций необходимо соответствующее техническое обеспечение. Перепечатанная работа была достаточно объемной: сорок страниц, из которых три – список использованной литературы.
Когда Аркадий Борисович прочитал работу, то в беседе со мной сказал:
– Вообще-то я думал, что мне придется очень много править, но, на удивление, мне не к чему здесь придраться. Скажи, Сережа… я думаю, сейчас ты по этой теме знаешь больше, чем я… ты действительно уверен, что пересадку сделают в ближайшие годы?
– Да, Аркадий Борисович, я в этом уверен. К сожалению, это будет не у нас, вы ведь знаете, что Минздрав запретил проведение подобных операций.
– Ну что ж, считаю, что работа вполне достойна первокурсника. Я в ближайшие дни оформлю все документы и отправлю ее в Москву.
В середине июня, когда уже почти все экзамены были сданы и я пребывал в отличном настроении, меня нашел Аркадий Борисович.
– Сережа, у меня к тебе предложение, – начал он. – Твоя работа на конкурсе заняла четвертое место, и ты получишь почетную грамоту. Если есть желание, то можешь поехать со мной, получишь все награды сам. Кроме того, мне позвонил мой приятель. Он сейчас видный кардиолог, и его заинтересовали некоторые аспекты твоего труда. Он хотел бы познакомиться с тобой лично. А все потому, что сначала он долго допытывался, кто писал работу вместо тебя, и мне пришлось его долго убеждать, что действительно работу писал студент первого курса.
Сам Аркадий Борисович при этом так светился от счастья, что я подумал: «Наверное, в первый раз его студент выходит на союзный уровень».
Дома, узнав о поездке, никто не удивился. Похоже, домашние уже привыкли к моим успехам и принимали их как должное.
В этот раз, в отличие от прошлого года, я ехал просто с портфелем.
Само награждение проходило в Первом меде. Было очень много народу, царила суета. Когда назывались первые три работы, из которых две были коллективными, громко аплодировали.
– Конечно, – шепнул мне Аркадий Борисович, – своих надо наградить в первую очередь.
Я получил большую почетную грамоту, подписанную заместителем министра здравоохранения СССР. Когда мне ее вручали, вспомнил, что в прошлой жизни после окончания первого курса я в это время в летнем лагере ВМА занимался строевой подготовкой и постановкой палаток для медсанбата, о грамотах никакой речи не было.
Наконец мы вышли на улицу. Была уже вторая половина дня. Аркадий Борисович позвонил своему приятелю из автомата и сообщил мне, что надо отпраздновать такое событие, поэтому мы идем в ресторан «Прага», где встретимся с Чазовым. Мы проехали несколько остановок до Арбата и пешком подошли к ресторану. В прошлой жизни мне не довелось побывать в нем, ну зато в этой повезло. Мы поднялись на второй этаж и проследовали в полутемный зал. Я сразу узнал Чазова, хотя он выглядел значительно моложе, чем на фотографии. Однокашники обнялись, посетовали, что очень редко встречаются, и, выпив за встречу по рюмке коньяка, стали вспоминать своих коллег. Поговорив с полчаса, Чазов обратил в конце концов внимание на меня:
– Ну а теперь, мой юный друг, расскажи о себе. Очень интересно знать, откуда ты такой взялся.
Мой рассказ занял не слишком много времени. Затем последовали вопросы о том, почему я решил стать именно хирургом, отчего выбрал такую тему для студенческой работы, как приходил к своим заключениям. Допрос продолжался минут сорок. В итоге Чазов удовлетворился рассказом.
– А знаешь, Аркадий, парень по складу характера больше на терапевта похож. Уж очень хорошо у него соображалка работает. Ты извини, Аркаша, но вы, хирурги, все-таки руками больше, чем головой, соображаете. А ты, Сергей, – обратился он ко мне, – совершенно точно определился со своим призванием? Ведь еще только первый курс одолел, все у тебя впереди.
– Да, Евгений Иванович, все уже решено.
– Ну что ж, ты меня заинтересовал. Аркадий, насколько я слышал, сейчас у вас на медфаке почти вся профессура из Питера?
– Да, Женя. Сам знаешь, как трудно кафедру в Питере получить, а тут такая возможность – и сам профессор, и Питер почти рядом.
– Тогда договоримся так. Учись, Сережа, посмотрим, что из тебя получаться будет. Но мне бы хотелось видеть тебя кардиологом, понравилась мне твоя работа.
На этом мы распрощались.
Чазов ушел, а Аркадий Борисович еще хорошо приложился к бутылке с коньяком. Пообедав, мы двинулись на вокзал.
Я шел в радостном возбуждении. Наконец-то сделан первый маленький шаг к исполнению моего плана, рассчитанного на долгие годы и постоянно корректируемого! О моей скромной персоне знает академик Чазов, который в недалеком будущем станет известен всему медицинскому сообществу. И он достаточно благосклонно относится ко мне. Мои надежды работать в Кремлевской больнице перешли из категории несбыточных в достаточно реальные.
Уже вечером, когда мы сидели в купе и пили чай, Аркадий Борисович начал просить у меня грамоту, объяснив, что ее повесят на стенде в помещении кафедры, чтобы студенты видели, к чему стремиться.
«Ага, – подумал я, – а также чтобы видели фамилию куратора этой работы».
Я, конечно, пообещал отдать грамоту на кафедру, но предварительно показав дома.
По приезде домой я сдал последний экзамен, и впереди было два месяца без учебы. Но мне уже начали поступать различные предложения от нашего комитета комсомола возглавить студенческий строительный отряд первокурсников, которому предлагалось выехать на стройку в Казахстан. В те времена еще не организовалась полноценная система строительных отрядов с центральным штабом, а также штабами республик и областных центров, поэтому было достаточно сложно с поисками объектов для работы. Когда меня вызвали в комитет ВЛКСМ университета и строго предложили как комсомольцу, проявившему хорошие организаторские способности, возглавить строительный отряд, я, разозлившись на эту бесцеремонность, отказался, заявив, что собираюсь работать в отряде проводников, формирующемся на медфаке. Членам комитета это не очень понравилось, но насильно навязывать должность не стали.
Зато командир отряда проводников, услышав такое, немедленно предложил мне стать комиссаром отряда. К моему удивлению, обидевшийся комитет ВЛКСМ согласился с моей кандидатурой без звука, и в парткоме тоже все прошло без сучка без задоринки.
Мне ужасно не хотелось занимать эту должность, но деваться было некуда, и я согласился. Дома, услышав о том, что я буду работать комиссаром отряда проводников, эту новость практически никто не комментировал. Мама только вздохнула и сказала:
– Никак ты не успокоишься, Сережа, все ищешь новых приключений.
– Да нет, мама, это приключения ищут меня.

* * *

И опять началась адова работа. Вместе с Вовой Амелиным, командиром отряда, мы курсировали от университета в железнодорожное депо, составляли списки будущих проводников, расписание учебы, которую, правда, обещали сделать минимальной. Составляли графики медосмотров перед приемом на работу. Параллельно знакомились с коллективом. В основном это были девушки первого – третьего курсов, то есть тех, которым не надо было проходить летнюю практику. Было, конечно, и несколько парней, но большинство собирались ехать на стройку и довольно пренебрежительно относились к нам, сообщив, что заработки у проводников мизерные, а вот они привезут домой тысячи рублей.
Но я знал, что это далеко не так. И что наивные ребята могут и не заработать тех денег, которых ожидают. А вот проводники, особенно если они не будут отказываться от дополнительных смен, могут заработать достаточно прилично.
Амелин, сосредоточив свои усилия на взаимодействии с отделением железной дороги, целиком передоверил мне работу с коллективом.
Отряд у нас собирался большой, почти сто человек, и девочки были в нем разные. Даже при разговоре с ними я уже примерно знал, с кем из них могут возникнуть проблемы во время работы, но я не мог, основываясь на своих выводах, отказать человеку в приеме в отряд. И только когда набор закончился и мы достигли максимума, согласованного с железнодорожниками, я вздохнул свободнее и вместе со всеми посетил несколько занятий, организованных для нас в депо. Было даже что-то вроде экзаменов, где сам преподаватель подсказывал ответы ничего не запомнившим студентам. Он говорил, что все равно сначала мы будем прикреплены к опытным проводникам и лишь через несколько поездок начнем работать без наставников.
И вот настал день моей первой поездки. Я пришел в депо, как и все, на час раньше. Вначале мы выслушали краткий инструктаж бригадира, затем нас распределили по вагонам. Я должен был работать с молодой проводницей Валей. Когда наша бригадир сообщала, кто с кем работает, то не преминула сказать, чтобы Валентина хорошо обучила меня тонкостям профессии. Это вызвало необидный смех присутствующих, но Валя застеснялась и покраснела. И вот после инструктажа мы разошлись по вагонам, и наш состав медленно пополз к вокзалу.
Нам с Валей, как и всем остальным парам проводников, предстояло работать на два вагона. То есть пока один проводник отдыхает, второй работает в обоих вагонах. Но при посадке в Энске и на конечной станции мы проверяли билеты вдвоем.
Посадка прошла быстро, поезд тронулся, и началась моя очередная эпопея длиной в два месяца.
Сегодня у нас был рейс на север. Эта железнодорожная ветка была проложена относительно недавно и шла вдоль границы. Приблизительно через четыре часа наш поезд остановился на пограничной заставе, и в вагонах началась проверка документов, которой мы также не избежали. Валя в это время рассказала мне, что с пограничниками в вагонах работать гораздо легче, потому что всех драчунов и скандалистов они быстро учат вежливости прямо в тамбуре. Об этом знают все, кто ездит в погранзону, и поэтому в вагонах всегда спокойно. Лишь изредка попадаются личности, которые едут здесь в первый раз и потом долго сидят у пограничников на заставе.
В первые часы она мне также объясняла мои обязанности. В частности, уборка, выдача и прием постельного белья, ну и, конечно, чаепитие. Пообщавшись со мной до пограничного пункта, Валя ушла отдыхать, сказав, что сменит меня через три часа.
Я аккуратно встречал на посадке пассажиров, проверяя билеты. В шесть часов вечера растопил титан и начал разносить желающим горячий чай. Пригласил и стоящих в тамбуре пограничников. Они по очереди с удовольствием попили со мной чайку, рассказывая местные байки и знакомя новичка с местными порядками. Пока никаких происшествий не было, и все шло без особых проблем. Вскоре пришла заспанная Валя и сказала, что я тоже могу прилечь. Но спать мне не хотелось, и я с удовольствием под стук колес разглядывал пролетавший мимо лес, сидя в служебном купе.
Еще через несколько часов наш вагон и вагон из Ленинграда отцепили, и мы уже небольшим составом из локомотива и двух вагонов помчались по направлению к границе, где у нас был конечный пункт назначения. Когда мы подъехали к маленькой станции, было уже около двух часов ночи. Проверив, все ли входные двери закрыты, пошел в купе, думая предложить Вале перед сном еще попить чайку. Я дернул дверь купе проводника, но она была закрыта, а нервный голос Валентины сообщил мне, что я могу спать где хочу. Посмеявшись про себя над испуганной Валентиной, я пошел спать. Но из-за того, что я забыл закрыть окна, открытые пассажирами, в вагон налетели тучи комаров, и мне всю ночь пришлось их гонять.
Утром, когда хорошо выспавшаяся Валя с улыбкой спросила меня, почему я ночью шумел, пришлось признаться, что это была ловля комаров. После этого мы попили чаю, и я начал думать, чем занять день: оказалось, что мы отправляемся назад только в девять вечера.
Валя, уже, наверное, успокоившаяся насчет моих притязаний на ее честь, предложила пойти на речку искупаться, что мы и сделали. Часа четыре загорали и купались. После этого, вернувшись в вагон, начали думать, как бы поесть. На станции столовой не было, поэтому рядом с путями я развел маленький костерок. Мы сварили суп из концентрата и запили его чаем. А я сидел и думал о том, что, похоже, сильно поглупел в молодом теле, раз не озаботился тем, чем буду заниматься и питаться в дороге.
Во второй половине дня мы убирали вагон, мыли туалеты и все такое, словом, готовились в обратный рейс, который прошел без проблем.
Когда я явился в вагонное депо, там уже сидел Вова Амелин. Он из-за своей командирской должности еще не был в поездках и сильно из-за этого переживал. Вова учился на третьем курсе и уже был женат, поэтому очень беспокоился о заработке. Он сразу начал расспрашивать меня о впечатлениях и интересоваться, на чем, по моему мнению, можно заработать во время поездки. Я отговорился тем, что еще сам ничего не знаю. Потом мы обсуждали нескольких наших девушек, которые не очень понравились бригадирам из-за своей лени, и проводили с ними воспитательную работу, сказав, что исключение из отряда грозит осложнениями в учебе. Девушки прониклись, а вот один товарищ со второго курса, похоже, не очень. Но мы с Амелиным решили посмотреть на его работу в следующих рейсах и тогда уже решать окончательно эту проблему.
Этим же вечером у меня был следующий рейс в Ленинград. Этот рейс также проходил по погранзоне и тоже считался достаточно спокойным. Отправление состоялось в час ночи, поэтому все пассажиры быстро угомонились и заснули. Мы с Валей долго сидели и болтали, она уже не шарахалась от меня, как в первый день. Потом она ушла отдыхать, а я остался на дежурстве. Поезд шел медленно, останавливаясь почти каждые полчаса. На станциях выходили и заходили люди. Но ночью их оказалось немного, и суеты не наблюдалось. Утром процедура чаепития затянулась: пассажиры просыпались по-разному и каждая проснувшаяся партия требовала чаю. К середине дня мы уже ехали по Ленинградской области, и тут начались проблемы. На каждой станции десятки людей с купленными на электрички билетами атаковали наш состав. Они якобы не понимали, почему с билетами на электричку они не могут ехать на нашем поезде. Пограничники уже покинули вагон, и обращаться за помощью было не к кому. Я героически боролся с рвущимися внутрь пассажирами, зная, что иначе при проверке все это оплачу из своего кармана. Одна дама с цветком в горшке ловко поднырнула под моей рукой и заскочила в тамбур.
– Ну вы же, молодой человек, не будете применять силу к слабой женщине? – сказала она мне.
И действительно, силу я не применял. Просто на следующей станции осторожно взял цветок из ее рук и поставил на перроне, с улыбкой посмотрев на нее. Дама одарила меня взглядом василиска и вышла из вагона, а я аккуратно закрыл за ней дверь. Только мы отъехали, как в вагоне послышался громкий крик:
– Проводник! Проводник, где ты шляешься?
Я поспешил на этот вопль и увидел двух ревизоров, один из которых громко звал меня. Я подошел и представился. Крикливый ревизор подозрительно спросил:
– Ты кто такой? Почему не знаю? Признавайся, сколько «зайцев» везешь?.. Как ни одного?! Не может быть! Здесь всегда «зайцы» с билетами на электричку пасутся, сейчас мы их оштрафуем, и тебе наука будет!
Но, к его удивлению и моему облегчению, «зайцев» в моем вагоне не было, и ревизоры несолоно хлебавши проследовали дальше.
Во время следующей поездки у меня уже лежала бутылка коньяка, и когда по прибытии поезда в Ленобласть в вагоне раздался крик:
– Проводник, где ты там?! – я поспешил навстречу и предложил ревизорам посидеть в служебном купе отдохнуть.
Отдохнули они хорошо, почти до самого Ленинграда, где с не очень большим желанием встали и продолжили свою нелегкую работу. Зато в следующие поездки, слыша вопль: «Проводник!» – я появлялся, и ревизор Саша сразу умолкал. Поздоровавшись со мной, он переходил в следующий вагон.
Но в данную поездку этот вопль был для меня еще в новинку и изрядно воздействовал на психику. Когда около восьми вечера мы остановились у перрона Финляндского вокзала, моя напарница, доверив мне высадку пассажиров, сидела и зашивала дыры в наматраснике. На вопрос, зачем она это делает, девушка коротко ответила:
– Увидишь.
После выхода всех пассажиров наш состав отогнали на двести метров и поставили на запасные пути. И тут я узрел интересную картину. Из всех вагонов появились проводники. Они по двое тащили набитые пустыми бутылками наматрасники. Валя тоже торопилась: до закрытия магазина, принимающего бутылки, осталось всего ничего. Пробежав сквозь вагон и сложив всю тару в наматрасник, мы поспешили в магазин, который располагался практически у вокзала. Тащить груз, весивший больше тридцати килограммов, было тяжеловато, но дело того стоило. В магазине мы сели в конец очереди из таких же сдатчиков. Мне такая ситуация не очень понравилась, и я подошел к подозрительному типу бомжеватой наружности, помогавшему скупщику:
– Слушай, мужик, можно это как-то побыстрей оформить?
– Конечно. Сдавай по десять копеек бутылку, я сейчас все приму.
Я поднял удивленную Валю, и мы быстренько затащили наматрасник с заднего входа, где бутылки были сосчитаны и нам выдали деньги в размере четырнадцати рублей. Мы побежали в вагон за следующей партией тары и получили еще десятку. Если учесть, что мой аванс в больнице равнялся тридцати рублям, то заработали мы с Валей очень неплохо. После этого помчались в ближайший гастроном, где и оставили все эти деньги, закупив всякой вкуснятины для себя и своих родных.
Когда мы с Валей подошли к вокзалу, я обратил внимание на бабушек, торгующих ягодами. Посмотрев на цены за чернику, я схватился за голову: таких цен в нашем городе нет. И тут у меня родилась идея для моего товарища Амелина, который страдал от нехватки финансов. Идея заключалась в том, что, приезжая на конечную станцию в небольшом лесном поселке, где я был только позавчера, можно за бесценок покупать ягоды, а затем продавать их здесь торговкам. Для этого надо только перенести купленные ягоды из одного состава в другой – и завтра они уже будут в Ленинграде.
На следующий день я выложил эту идею Амелину. Тот был в восторге и немедленно предложил мне еще один план по заработкам: закупить пару ящиков пива и продавать с наценкой. Мне эта идея не понравилась, и я сказал, что этим заниматься не собираюсь.
У нас было два дня выходных, которые я провел дома за учебниками, стараясь воспроизвести в памяти все, что помнил по трансплантологии и по последним эндоскопическим хирургическим методикам, старательно записывая все в клеенчатую общую тетрадку.
Выходные пролетели быстро, и на этот раз мне опять предстоял рейс в Ленинград, но это был уже совсем другой маршрут. Посадка состоялась около девяти часов вечера. Все пассажиры ехали до конечной станции, и поэтому до Питера нас практически никто не тревожил. Только вечером я раздал постельное белье, а утром напоил пассажиров чаем. В этом рейсе со мной была напарницей женщина уже пенсионного возраста, которая с удовольствием переложила все обязанности на меня и, попивая чай в купе проводника, рассказывала о том, какая нынче невоспитанная молодежь пошла. Рано утром мы прибыли в Ленинград, и после высадки пассажиров наш состав отправили на дневную стоянку в «Рыбацкое», тогда еще самую окраину Ленинграда. Я тем не менее позвонил своей тетке и отправился в центр просто поболтаться по городу. Погуляв по Невскому проспекту и заглянув в Гостиный Двор, отправился к тетке на Васильевский остров, где и провел остаток дня. Обратный рейс также прошел без особых проблем.
Но в депо меня ждала негодующая бригадир одного из рейсов. Ей не понравилось поведение двух наших девушек, которые, вместо того чтобы работать, уединялись в служебке вместе с понравившимися им молодыми людьми, и чем они там занимались, одному богу известно. Может, если бы девочки делали это менее демонстративно, скандала бы и не было, но тут коса нашла на камень, а все претензии высказали мне. Пришлось проводить беседу с девицами. Со стороны, наверное, было очень интересно смотреть на это: парень шестнадцати лет поучает девятнадцатилетних девушек, как они должны себя вести и что следует делать на работе. Девушки вроде перепугались, когда я объяснил, чем могут закончиться их развлечения, и обещали в будущем вести себя скромнее, но мне все равно казалось, что придется их убирать из отряда, иначе проблемы возникнут. Мой командир, между прочим, ловко уходил от таких разговоров, свалив все на меня. Мол, как комиссар именно я должен заниматься такими делами.
Постепенно все наладилось. Большинство наших товарищей работали хорошо. Пришлось уволить только одного второкурсника, который никак не мог понять, что работать все время пьяным никак не получится. И то Амелин старался защищать его до последнего, хотя я говорил, что лучше мы уберем его, чем этим займется отдел кадров депо. Девушки же продолжали свои развлечения, но делали это не так открыто. Похоже, бригадир махнула на них рукой и больше по этому поводу ко мне не обращалась.
Когда мы с Амелиным в первый раз вместе поехали в рейс, я наблюдал, как он, пыхтя, затаскивает в вагон два ящика пива. Я должен был отдыхать первым и ушел после посадки спать. Через четыре часа я встал, чтобы поменять Амелина, и обнаружил следующее. У него в купе около столика на полу стояло штук восемь пустых бутылок, а сам он был слегка навеселе. Командир объяснил мне, что торговля не идет, он не может продать людям пиво дороже, чем оно стоило, совесть не позволяет, и поэтому с горя решил выпить все сам. Он, конечно, предложил мне присоединиться к этому делу, что я с удовольствием сделал. Было очень душно, и бутылочка пивка оказалась очень кстати. Я пил пиво и думал, что в моей первой жизни после определенных событий в нашей стране совесть позволяла многим людям гораздо больше.
Но зато по прибытии на конечную станцию Амелин скупил всю чернику, которую смогли принести женщины, работавшие на железной дороге, и заставил ведрами все рундуки под сиденьями в служебках. Пока мы ехали назад, он все считал, как герой известной сказки, как он будет умножать свои богатства. И действительно, через день в Ленинграде он продал всю чернику торговкам у вокзала в два раза дороже, чем покупал. Они брали по такой цене охотно, потому что сами продавали еще в два раза дороже, причем им не надо было идти в лес и собирать ягоду.
Так прошли июль и август. Я втянулся, и мне работа даже начала нравиться. Иногда я сидел у окна, глядя на пролетающие мимо телеграфные столбы, и думал: «А может, к черту все это? Можно просто работать проводником, не думать ни о каких проблемах…»
К тому же когда я получил свою первую заработную плату за июль, то даже не ожидал, что будет так много денег. Правда, я наработал почти двойную норму часов и мне еще доплачивали небольшие деньги за работу комиссара, но тем не менее получить в те годы больше пятисот рублей в месяц было очень неплохо.
Шел один из последних рейсов. Он у меня оказался вне графика, и я вновь попал в вагон вместе с пожилой женщиной, с которой уже работал в начале июля.
Вечером Евгения Ивановна жаловалась на боли в груди, больше лежала, и я делал все один. Утром, когда я поднял пассажиров и потребовал сдавать постели и готовиться к приезду, она все-таки встала и решила помочь мне напоить пассажиров чаем. Но буквально через несколько минут схватилась рукой за грудь, захрипела и упала на пол. Когда я наклонился над ней, Евгения Ивановна уже не дышала, пульсации на сонных артериях также не было. Я сунул ей подушку под шею и начал делать искусственное дыхание и массаж сердца. В это время в дверях столпилась куча пассажиров, которые пришли сдавать постельное белье. Они начали давать море всяких глупых советов.
Прошло уже почти пять минут с того момента, как Евгения Ивановна находилась в состоянии клинической смерти. Я уже думал, что все это бесполезно, как чаще всего и бывает в таких ситуациях, как вдруг, разогнувшись после серии вдохов, положил руку ей на шею и ощутил легкий толчок под пальцами. Потом еще раз – и Евгения Ивановна шумно вздохнула. Народ за моей спиной ахнул. После паузы, показавшейся мне вечностью, женщина вздохнула во второй раз и повернула голову. Ее зрачки, еще несколько секунд назад полностью расширенные, быстро сужались, и спустя некоторое время она попыталась что-то сказать, хотя говорить не очень-то получалось. Я попросил пассажиров вызвать проводницу из соседнего вагона. Проводница сбегала к бригадиру, и та по рации дала сообщение, чтобы в Ленинграде нас ждала «скорая».
Я с помощью мужчин переложил Евгению Ивановну на сиденье. Она уже почти пришла в себя и шепотом спрашивала:
– Что случилось? Я ничего не помню.
Она по-прежнему жаловалась на боли в груди.
А у меня для оказания медицинской помощи ничего не было, кроме нашатырного спирта. Тут к нам через толпу любопытных пробилась врач, которая достала из сумочки пузырек с таблетками нитроглицерина и дала одну нашей больной под язык. Лучше ей, правда, от этого не стало, но через полчаса мы уже были у перрона Московского вокзала. Бригада «скорой» быстро забрала больную и увезла в стационар.
Так как, кроме меня, иных свидетелей клинической смерти Евгении Ивановны в бригаде не было, то моя возня с ней особого внимания не привлекла. Только бригадир, давняя подруга Евгении Ивановны, высказала мне свою благодарность за своевременную помощь и вызов «скорой». До них даже не дошло, что Евгения Ивановна находилась в клинической смерти и только моя помощь спасла ей жизнь. Зато врач, которая дала нитроглицерин, просидела до Ленинграда рядом со мной, наблюдая за больной и одновременно расспрашивая меня, откуда я такой взялся. Мы поговорили полчаса до прибытия поезда на вокзал. Женщина оказалась заведующей одной из подстанций «скорой помощи» в Ленинграде, и когда мы прощались, она написала мне номер телефона и свои данные, сказав при этом:
– Не знаю, буду ли я еще работать на этом месте через пять лет, но если буду, то можешь смело обращаться ко мне, место для тебя всегда найдется.
На следующий день я пришел в депо, и Амелин обрадовал меня новостью, что руководство местного отделения Октябрьской железной дороги нами довольно и обратилось в университет с просьбой продлить нашу работу еще на сентябрь. А наш ректор, учитывая, что занятия все равно начинаются только в октябре, спокойно на это согласился. Кроме того, у нас теперь будут рейсы на юг, в большинстве своем в Новороссийск, откуда мы станем вывозить детей, находящихся на отдыхе на побережье, и доставлять их по всему северо-западу, в основном в Мурманск.
Я, уже приготовившийся к месяцу безделья, расстроился, но делать нечего, придется работать.
После коротких рейсов, которые у меня были до этого, рейсы до Новороссийска показались намного интереснее. Наш состав на юг шел пустой, ревизоры нас практически не проверяли. Наши кадровые проводники, а за ними и мы, сажали безбилетников сколько могли. В Новороссийске мы успевали немного позагорать и поплавать в море. Зато обратно, когда все вагоны были заполнены детьми, эти трое суток до Мурманска казались бесконечными.
Однажды был такой случай. Мы только проехали «Волховстрой», я прилег после своего дежурства, а Амелин начал работу. Тут двери служебки распахнулись, и улыбающийся Вова пропустил в купе двух молоденьких проводниц, при этом пояснив, что девушки тоже приехали из рейса, сейчас направляются домой и он пригласил их к нам. Девушки были довольны и веселы. Они приехали из Симферополя и везли домой подарки: крымские яблоки и массандровское вино. Бутылка вина сразу оказалась у нас на столе, а купе заполнилось ароматом яблок. Мы сидели втроем, иногда к нам заходил Амелин и, пригубив винца, снова уходил смотреть, чтобы дети не залезли куда-нибудь не туда. Я смотрел на счастливых девчонок и думал, как все-таки иногда немного для счастья надо – просто приехать домой, привезти подарки родным. Девушки не строили никаких грандиозных планов, не пытались изменить историю, они просто жили и радовались этой жизни. Через три часа они, чмокнув нас Вовой в щечку и поблагодарив за приют, вышли на своей станции, оставив в нашем купе запах яблок и хорошее настроение. А я долго не мог заснуть и думал, почему у меня не получается так и почему мне все время что-то особенное нужно получить от жизни…
Все когда-нибудь заканчивается, закончился и наш сезон. Вагонное депо было довольно нашей работой и расщедрилось нам с Амелиным на почетные грамоты. Начальник вагонного депо сообщил, что если мы раздумаем учиться на врачей, то проводниками он нас точно примет. Я представил отчет о работе в комитет ВЛКСМ университета. Там немного попридирались по поводу отсутствия стенгазет, политинформаций, боевых листков и всякой другой ерунды. Я же упирал на специфику работы, дескать, мы были разобщены, работали в разное время, поэтому такая работа проводилась по минимуму. Но благодарственное письмо от начальника отделения железной дороги все эти недочеты компенсировало.

* * *

До учебы оставалась неделя, и я решил съездить на рыбалку за хариусом в верховья реки, протекавшей в нашем городе. Был погожий сентябрьский денек. Настроение соответствовало погоде. Выйдя на берег речки, я быстро собрал удилище и, подвязав самодельную мушку, закинул ее в течение. Однако мушки в реке не оказалось. Подняв глаза вверх, я обнаружил, что мушка сидит в ветке березы над самой водой. Мне было жалко уловистую снасть, и я решил отрубить эту ветку, сняв все целым и невредимым. Придержав ветку левой рукой, я стукнул топором. Тот соскочил по влажному стволу и, как показалось, не больно ударил меня по указательному пальцу. Я еще раз стукнул по ветке и отрубил ее. Когда я попытался схватить ее левой рукой, мне не удалось это сделать из-за боли. Я посмотрел на левую кисть и обнаружил, что почти половины первой фаланги указательного пальца нет, а из раны на траву капает кровь. Все последствия такой травмы сразу до меня не дошли. Я был занят остановкой кровотечения и перевязкой. Хорошо, что после случая с Лешкой у меня в рюкзаке всегда лежали пара бинтов в упаковке, йод и кое-что из таблеток.
Уже особо не стараясь, я разобрал удочку, закрыл рюкзак и поплелся назад на дорогу. Автобус, который меня привез, должен был пройти обратно через полчаса.
Я сидел на остановке, и в моей душе нарастала паника. Я прожил первую жизнь, работая хирургом. Я не знал и не искал другой работы и в этой жизни. Но что делать теперь?
Наверное, работать хирургом можно и с таким недостатком, но очень тонких операций мне уже не провести.
Неожиданно рядом остановилась грузовая машина. Водитель, увидев меня с перевязанной рукой и промокшей от крови повязкой, предложил довезти до больницы.
Когда я зашел в знакомый приемный покой, вокруг собрались все присутствующие. Вскоре пришел наш травматолог Сергей Николаевич. Увидев, что у меня за травма, он начал поливать меня нецензурными выражениями, самым цивильным из которых было «козел безрукий». Все знали, что я хотел стать хирургом, и поэтому переживали за меня.
Осмотрев рану, Сергей Николаевич присвистнул:
– Однако ловко ты палец срубил! И как прикажешь зашивать? Кожи-то негде взять. Есть два варианта: или пластика, или укорачиваем кость еще на полсантиметра и зашиваем. Тогда кожи хватит, хотя придется немного тянуть.
Я быстро прикинул варианты.
– Давайте укорачиваем кость.
Сергей Николаевич под местным обезболиванием быстро отпилил мне пилкой Джигли кусочек кости, сформированным кожным лоскутом с ладонной поверхности пальца закрыл рану и зашил ее с тыльной стороны.
Домой я приехал с гипсовой лангетой на левой руке. Бабушка сразу заохала и потребовала подробностей, которые я ей и доложил. И еще раз выслушал, что думают о моих поступках окружающие.
Вечером я снова услышал мнение по поводу своих мыслительных и других способностей от мамы, которая, как и травматолог, не стеснялась в выражениях. Но, успокоившись, сказала:
– Хорошо, что не голову себе отрубил.
На чем воспитательная часть была закончена. И началась сострадательная. Мама успокаивала меня, говорила, что и с таким пальцем можно будет вполне прилично оперировать.
Лешка ходил вокруг и завистливо смотрел на гипсовую повязку:
– Слушай, Сережка, тебе так повезло! Ты теперь, наверное, не будешь учиться недели две. Мне бы тоже так стукнуть и в школу месяц не ходить.
– Ты что, олух царя небесного, говоришь! Ты что беду на себя кличешь! – закричала бабушка. – Сейчас вот ремня тебе дам, узнаешь, как такие страсти болтать.
И Лешка на всякий случай ретировался в нашу комнату.
Когда я зашел в морфологический корпус на первую в этом учебном году лекцию, все мои однокурсники сочли своим долгом спросить, что у меня за травма, и потребовать объяснений, при каких обстоятельствах она получена. Поэтому звонку на лекцию я очень обрадовался. Но чуть ранее я столкнулся в коридоре с Анастасией Михайловной, которая тоже не преминула спросить о травме. Она посочувствовала и заявила:
– Вот видишь, все идет к тому, чтобы ты принял мое предложение. – И с надеждой в глазах посмотрела на меня.

* * *

В управлении КГБ по городу Энску общались два сотрудника. Старший по званию спросил у подчиненного:
– Слушай, Владимир Иванович, какова судьба паренька, за которого так ратовал мой сослуживец? Все-таки год прошел, можешь что-то конкретное сказать?
– Товарищ полковник, я несколько раз беседовал с нашими «барабанщиками» в университете. Складывается такое впечатление, что парень уже делает карьеру. Причем семимильными шагами и в то же время без подхалимажа и без стукачества. Держится несколько обособленно от коллектива, близких друзей нет. Тем не менее в его возрасте самостоятельно руководил большим коллективом студентов на уборке картошки, стал старостой курса, а в этом году также отлично провел работу комиссара в отряде проводников. Авторитет у однокурсников и преподавателей непререкаемый. А ведь ему только в декабре будет семнадцать лет. Кстати, есть материал, что в Москве он уже общался с директором института терапии Академии медицинских наук. Представляете, какие знакомства заводит! Очень аккуратен и сдержан в словах, никто не слышал от него каких-либо отрицательных характеристик в отношении компартии, руководителей правительства, а ведь почти все студенты этим грешат. Так что нам не надо даже вмешиваться, он и без нас сделает все, что ему нужно. А вот то, что такой парень без колебаний откликнулся на предложение работать с комитетом, дорогого стоит.
– Хорошо, Владимир Иванович. Думаю, Андреева нужно официально занести в список потенциально возможных внештатных сотрудников. А пока пусть учится и делает карьеру. Если верить вашим словам, она должна быть у него блестящая.

* * *

Я спал и видел сон. Во сне я проходил в незнакомый кабинет. Когда я зашел, за столом сидел маленький усатый человек с лицом, покрытым мелкими шрамами. Он мне кого-то напоминал. Встав, этот человек что-то сказал. На этом сон закончился. Я сел в постели. Рядом тихо сопел Лешка, на часах было полпятого утра. А в моих ушах набатом гудели слова, сказанные с сильным акцентом: «В следующей жизни узнаешь».
И я вспомнил. Тысяча девятьсот семьдесят второй, жаркое лето без капли дождя и большие афиши по городу «Гастроли Вольфа Мессинга».
Я, лейтенант медицинской службы, сижу в зале нашего театра, и мимо меня идет он, Вольф Мессинг, старый больной человек. Неожиданно он останавливается и пристально смотрит на меня. И хотя я сижу третьим от прохода – начинаю тонуть в его темных глазах. Он что-то говорит, но слов я не слышу. Когда я пришел в себя, он уже следовал дальше по проходу, а рядом со мной не оказалось ни одного человека.
И сейчас снова в моей голове звучал его слегка хрипловатый картавый голос: «Молодой человек, у вас незаурядный талант гипнотизера, только узнаете вы об этом в другой жизни».
Я снова лег. Сна не было ни в одном глазу. Так что же, мое появление в этом мире – не случайность, так предопределено судьбой? Может, это судьба направила мой топорик, сказав этим, что я иду неправильным путем?
Наверное, и Чазов, сказав, что хотел бы видеть меня кардиологом, следовал предначертанному свыше? Вот только кем предначертанному? Увы, ответа на этот вопрос у меня нет. Покрутившись в постели еще два часа, я встал и начал собираться на учебу.
Весь день я обдумывал свои воспоминания, был очень рассеян и даже получил несколько замечаний от преподавателей. Девочки были озабочены моим состояниям. Они пришли к выводу, что у меня безответная любовь, и перебирали фамилии тех, в кого, по их мнению, я мог влюбиться.
Я же в это время размышлял по поводу своих же способностей, якобы выявленных Мессингом, и, проверяя себя, начал сомневаться: «А может, это просто был сон. В прошлой жизни я ведь так и не услышал, что он мне сказал».
Но все равно, похоже, мне придется вновь менять свои планы. Пожалуй, надо начать читать литературу по гипнозу. В прошлой жизни хоть я и был врачом, но всегда считал эту тему чем-то вроде шарлатанства. И сейчас мне было трудно решиться начать изучение этого раздела медицины. К тому же я пришел к выводу, что лучше будет, если никто ничего об этом не узнает, поэтому книги по гипнозу необходимо брать в единичных экземплярах и вместе с массой других, чтобы «друзья» из комитета не поняли, какая тема меня интересует больше всего. Значит, придется начать читать труды кардиологов, думать о смене приоритетов и становиться хорошим специалистом-терапевтом.
Очевидно, этим сном мой мозг отреагировал на мои раздумья, как быть и чем влиять на руководство страны. И как когда-то Менделееву приснилась таблица элементов, так мне, возможно, интуиция также подсказала во сне решение проблемы. Если я с великолепным знанием психологии, гипноза и внушения смогу попасть в Кремлевку, то вполне удастся воздействовать на руководителей страны, с тем чтобы не допустить развала нашей великой страны.
Учеба на втором курсе меня тяготила. Хотелось поскорее добраться до третьего курса, когда начнутся клинические дисциплины и можно будет уже заниматься настоящим делом. Хотя учился я по-прежнему на одни пятерки. У меня была еще одна проблема – моя мама. В прошлой жизни она умерла, когда я учился на втором курсе ВМА. То есть до этого события оставалось всего два года, и мне необходимо уговорить ее пройти обследование в конце этого или в начале следующего года. Но странное дело. Я помнил, что в той жизни маму, когда я еще учился в школе, беспокоили боли в желудке, она постоянно соблюдала диету и пила кучу таблеток. А сейчас она не жаловалась, не соблюдала никакой диеты и ела все, что хотела. Но все равно для себя я решил, что хоть как, но уговорю ее пройти хотя бы рентгеноскопию желудка.
Лешка тоже хорошо учился и начал таскать домой одни пятерки, не то что в прошлой жизни. Я относил это на счет своей работы с ним, потому что в прошлой жизни мне было до лампочки, какие оценки получает мой брат, и я только пару раз разбирался с его обидчиками, и то лишь потому, что лупили они Лешку втроем. А так я всегда говорил ему: «Решай свои проблемы сам».
Лешка иногда приходил домой злой и кричал, что он совсем не хочет быть таким отличником, но все учителя ждут от него, что он все знает, как его старший брат, и это я во всем виноват. Он, кстати, рассказал мне, захлебываясь от удовольствия, что в моем бывшем классе появился новый ученик, симпатичный парень, который начал ухаживать за Аней и увязался провожать ее в Уреку. Но там ему не повезло, его встретила команда Федьки Сорокина и так отмолотила, что ему пришлось сидеть несколько дней дома.
– А ведь парни ему говорили: не связывайся с Богдановой, у нее парень – кандидат в мастера спорта по боксу и отметелит тебя только так. Но его и без тебя побили хорошо, – доложил Лешка.
Вот это да! А ведь в прошлой моей жизни никакой симпатичный парень в наш класс не приходил. И мы с Аней просидели вместе за партой до конца десятого класса. И я так и не понял, что, возможно, со мной рядом сидела моя судьба. А я как дурак вздыхал без всякой надежды по Светке Ильиной, при моей тогдашней нерешительности это было совершенно бесполезно. Через два года после школы Аня вышла замуж за Федьку Сорокина, который через какое-то время сел в тюрьму за убийство. И что дальше было с Аней, я так и не узнал.
Нет, на этот раз я не должен упустить этот шанс! Повинуясь какому-то порыву, я собрался и пошел к Ане домой.
А по пути думал: «Андреев, тебе с учетом года, уже прожитого здесь, через два месяца будет шестьдесят семь лет. Зачем тебе это? У тебя другие задачи». Но ноги упрямо несли меня в Уреку.
Лангеты на моей руке уже не было, но небольшая повязка еще оставалась. Аня, увидев ее на моей руке, сразу принялась расспрашивать, что случилось. Мне не хотелось особо распространяться о своей глупости, и я коротко сказал, что нечаянно поранился, но уже все хорошо.
Наталья Ивановна заулыбалась, увидев меня, но тем не менее упрекнула:
– Сережа, ты у нас теперь редкий гость.
– Наталья Ивановна, совсем нет времени. Все лето работал, даже дома практически не бывал. А сейчас учеба навалилась. С чем-то придется расставаться – или с работой, или с тренировками, но скорее всего с тренировками. Вы не против, если я Аню на сегодняшний вечер у вас украду? Мы пойдем погуляем, может, в кино сходим.
Естественно, разрешение было тут же дано. И пока Аня переодевалась в другой комнате, мы с Натальей Ивановной пили чай и я рассказывал ей о своем житье-бытье.
Когда Аня вышла к нам, бабушка высоко подняла брови. Аня была одета не для кино, пожалуй, в таком наряде можно и в ресторан пойти.
Ресторан?.. А что, это идея!
Мы вышли на улицу, я решительно подхватил Аню под руку, и мы двинулись к центральному проспекту, естественно носящему гордое имя Ленина, где располагался один из трех ресторанов, имевшихся на весь наш трехсоттысячный город.
Поняв, куда мы прибыли, Аня занервничала:
– Сережа! Ты куда меня привел! Это же ресторан, нам сюда нельзя, там, наверное, очень дорого, а у меня всего пятьдесят копеек.
У меня в кармане лежало тридцать рублей, но Ане я говорить об этом не стал. Просто взял ее за руку, и мы вошли в ресторан мимо вышибалы, для которого пока не было работы, направившись прямо в гардероб.
В зале оркестр еще только усаживался на эстраду и готовил инструменты. За столами, покрытыми белыми скатертями, сидело немного посетителей, у них в основном стояли графинчики с водкой и закуска.
Мы сели в уголок, подальше от оркестра. Вскоре к нам подошла улыбающаяся официантка и подала меню. Аня взирала на все округлившимися глазами. Заказывал я все сам, и через какое-то время официантка принесла и открыла нам бутылку вина «Алабашлы», затем на столе появились конфеты и апельсины. Я разлил немного вина по бокалам и с удовольствием выпил эту сладкую тягучую жидкость, которой не пробовал лет сорок. Скоро заиграл оркестр, и мы с Аней пошли танцевать. Танцы в ресторане отличались от школьных, как небо от земли. Там на нас смотрели десятки любопытных глаз и мы были словно под прицелом, здесь же никому до нас не было никакого дела. Во время танца Аня тревожно спросила:
– Сережа, а у тебя хватит денег расплатиться? Вон нам еще мясо принесли, ты очень много всего заказал.
– Аня, ни о чем не думай, все будет хорошо, давай лучше танцевать.
И мы танцевали, пили сладкое вино, ели эскалопы.
Все удовольствие обошлось мне в девять рублей с полтиной. Правда, Аня, услышав такую сумму, побледнела и снова с тревогой посмотрела на меня.
Мы вышли из ресторана около девяти часов и медленно пошли по уже почти пустой улице. Аня шла, держа меня за руку. Я посмотрел на нее при свете фонаря и увидел на ее лице слезы.
– Аня, почему ты плачешь? Ведь все хорошо.
– Сережа, это я от радости плачу. – И девочка снова захлюпала носом.
Но пока мы прогуливались до ее дома, слезы высохли, и мы, договорившись о следующей встрече, расстались.
Я возвращался домой, на душе было спокойно, и мне казалось, что я сегодня сделал то, что нужно.
Постепенно я вошел в ритм, и второй курс проходил незаметно; учеба, работа в больнице, корпение над учебниками, а также над книгами по психиатрии и психологии занимали большую часть времени. Я втянулся в работу старосты курса и уже быстро снимал все вопросы. Звание старосты имело и другие преимущества: меня знали все руководители кафедр и преподаватели, поэтому при решении каких-то проблем охотно шли навстречу. В общем, свободного времени почти не оставалось.
Но, несмотря на это, с Аней мы стали встречаться гораздо чаще. Да и сама она частенько заходила к нам и часами болтала с моими родными, что им очень нравилось.
Я по-прежнему занимался в кружке хирургов, но после моей травмы Аркадий Борисович как-то поостыл ко мне и ничем не выделял из других. Я планировал после второго курса покинуть кружок и вплотную заняться кардиологией.
Но зато передо мной открылся мир психиатрии. Когда я учился в ВМА, у нас это был довольно краткий курс, больше имеющий прикладное значение: лечение психических нарушений и травм, связанных с военными действиями, с действием оружия массового поражения, и тому подобное. Сейчас же я читал книги, которые студенты, не планирующие стать психиатрами, читать не будут. И за второй курс я прочитал почти все, что было в нашей библиотеке.
По мере того как вчитывался, начал вспоминать, что никогда за всю мою жизнь ко мне не подходили цыганские гадалки. Сколько раз я видел такую картину: на рынке решительным шагом ко мне направляется гадалка и вдруг, не дойдя несколько шагов, поворачивается и уходит. Я об этом не задумывался, хотя мои друзья порой со смешком говорили:
– Чуют, что от тебя ни копейки не получат.
Потом сколько раз в жизни, когда мне что-то было нужно от вышестоящего начальства, практически всегда удавалось убедить его в необходимости такого решения.
Моя вторая жена частенько по этому поводу говорила, что было бы неплохо, если бы эти способности я использовал на благо семьи. Но, к сожалению, использовать дар убеждения для себя у меня не получалось.
И поэтому слова Мессинга, засевшие в моей голове, становились все реальней. Я знал, что через семь лет он будет в Энске на гастролях, и думал, что, может быть, удастся расспросить его о предсказании. Но это еще так далеко в будущем. Тем более я видел, как от моего появления в прошлом все шире расходятся круги изменений этой реальности, и что будет через семь лет, я даже не в состоянии представить. Я никак не мог понять, к чему в том сне я видел Сталина в кабинете. Или это видение при общении со мной как-то передал Мессинг? Эти непонятные мистические штучки начали не на шутку волновать меня. Ведь каким-то образом я очутился здесь.
Потом я начал раздумывать о влюбленности Ани. Мне совсем не хотелось, чтобы эта влюбленность была просто следствием моего неосознанного внушения, и я все-таки надеялся, что это не так.
Тем временем второй курс был окончен. Как обычно, я сдавал весеннюю сессию на пятерки, и это никого уже не удивляло.
Аня тоже сдавала экзамены и регулярно информировала меня о своих успехах. В наши редкие встречи в эти горячие июньские денечки мы в основном говорили об экзаменах и об учебе. Если бы не я, то Аня вообще бы зубрила день и ночь. Поэтому мне приходилось почти силой вытаскивать ее из дома, чтобы немного проветриться. В день, когда она сдала на пятерку последний экзамен, я заявился к ним домой с букетом цветов, которые еще пришлось поискать. Радостная Аня, к моему удивлению, в отличие от Натальи Ивановны не обратила на них никакого внимания. Даже не посмотрев на маму с бабушкой, обменявшихся многозначительными взглядами, она повисла у меня на шее и затараторила:
– Видишь, Сережа, я уже тоже взрослая и тоже буду поступать в университет! Мы сможем вместе ходить на занятия. У нас через неделю выпускной, ты ведь придешь? Ну пообещай мне, пожалуйста!
Я уточнил у нее, когда это торжественное событие произойдет, и клятвенно заверил, что обязательно приду. После чего мы отправились на речку загорать.
Когда мы лежали на пляже, я отметил, что Аня – совсем не как в прошлые годы – не покрывается краской смущения, когда я слишком явно рассматриваю ее почти обнаженное тело, а, наоборот, старается повернуться так, чтобы быть в наиболее выгодном ракурсе. Я лежал под горячим солнцем и, закрыв глаза, думал о ней. Аня тихо лежала рядом, держа меня за руку. Где-то раздавался плеск воды, доносились веселые голоса, солнце желтым пятном просвечивало через сомкнутые веки. И в эту нирвану ворвался шепот Ани мне в ухо:
– Сережа, скажи, пожалуйста, ты меня любишь?
Я чуть повернул голову и увидел ее темные глаза над моим лицом, с тревогой смотрящие на меня. Я привлек ее к себе и поцеловал в послушно открытые мягкие губы:
– Анечка, я тебя очень давно люблю и хочу, чтобы ты всегда была со мной.
Теперь на меня смотрели глаза, сияющие счастьем.
– Я знаю, Сережа. Я поняла это еще два года назад. Ты тогда пришел в класс такой странный, непохожий на себя и ничего не понимал, я сразу это заметила. А когда ты погладил меня по ноге, я не обиделась, потому что видела, что ты ни о чем таком не думал, а просто хотел успокоить меня. И я тогда подумала: «Наконец-то этот глупый мальчишка понял, что он мне ужасно нравится».
А потом мы лежали на покрывале, брошенном на песок у реки, и целовались, не обращая внимания на окружающих и возмущенный шепот какой-то пожилой женщины.
Через неделю я, как и обещал, пришел на выпускной вечер. Меня, конечно, все узнали, а Исаак Наумович затащил в свой кабинет и долго расспрашивал об учебе и дальнейших планах. Когда я вышел от него, все уже собрались в актовом зале, где уселись за столы, уже накрытые для чаепития. Аня пришла на вечер с мамой. Как она позже объяснила, папа уже не мог идти, так как очень напраздновался. Аня оделась довольно просто – в белую блузку и плиссированную юбку. Но она была так красива, что я, уставившись на нее, думал, где были мои глаза в прошлой жизни.
В начале вечера директор произнес речь о том, что все пути в нашей социалистической стране для молодежи открыты. Мы, если хотим, можем ехать в Сибирь на великие стройки, можем идти учиться и получать высшее образование. Нашей стране нужны образованные люди, потому что мы идем к коммунизму и только образованные и умные люди могут построить такое общество. Но профессия рабочего – это тоже очень почетно, и он привел в пример выпускников нашей школы, которые уже были отмечены государственными наградами. А я сидел, слушал его и думал, что ведь все так и есть – все пути открыты.
После этого всех выпускников вызывали на сцену и выдавали аттестаты. После выдачи аттестатов все плавно перешло в чаепитие, которое проходило под бдительным присмотром преподавателей. Поэтому мальчишки по очереди исчезали в туалете, где прикладывались к бутылке портвейна. Меня за руку дернул Вадик Петров:
– Сережка, пошли вмажем по чуть-чуть.
«А почему бы и нет?» – подумал я. Когда мы зашли с Вадиком в туалет и тот из-за унитаза достал откупоренную бутылку, в туалет вошел высокий симпатичный парень и направился ко мне. Приблизившись, он неуклюже попытался стукнуть меня в лицо. Я легко ушел от удара, даже не сходя с места, просто дернув головой. Мне не хотелось бить этого дурачка, которого я мог вырубить в пять секунд. На парня бросились несколько человек и схватили за руки.
– Сашка! Ты что, с ума сошел? Ты на кого прыгнул? Да Сережка из тебя котлету сделает!
Тот пытался вырваться и кричал:
– Все равно я его прибью! Он натравил на меня этих урекских подонков, я из-за этого две недели в больнице был.
Надо сказать, я был ошарашен.
– Слушай, Саша, а почему ты считаешь, что это я виноват?
– А кто же? Меня когда их главный в первый раз ударил, то сказал: «Нечего с Сережкиной девкой по Уреке ошиваться».
Ну и Сорокин! И здесь удружил.
Когда я вернулся из туалета, на меня сурово смотрели Анины глаза.
– Сережа, признавайся, ты Сашу побил?
– Аня, да я его и пальцем не тронул! Мне только таких недоделков бить не хватает.
– Он не недоделок. Он меня любит и все время об этом говорит. Просто я его не люблю и сказала ему об этом.
Но тут зазвучала музыка, и я, выкинув из головы всяких Саш, отправился вместе с Аней танцевать первый и последний наш школьный вальс. Через два часа мы вместе с Аниной мамой стали собираться домой. Я решил, что пусть Аня гуляет вместе со своим классом. Все-таки я уже чужой для них. На прощанье я ее поцеловал и, прошептав в ухо:
– Веди себя хорошо, – ушел.

* * *

Вскоре мне позвонили из комитета ВЛКСМ и обрадовали перспективой поработать в отряде проводников. Только вот Вова Амелин закончил уже третий курс и перешел на четвертый, так что командиром отряда пришлось стать мне. В комиссары определили идейную комсомолку, от которой в работе не было никакого проку. Она только мешалась под ногами весь сезон, и я с тоской вспоминал Вову Амелина с его пивом и ягодами. Здесь же, кроме речей о необходимости примерной работы и поведения, ничего не было. Она даже попыталась делать стенгазету и проводить политинформации, но из этого, конечно, ничего не получилось. И я с тайным злорадством наблюдал, как она носится между составами, пытаясь заловить хоть пару человек для выслушивания ее белиберды. Чтобы не видеть всего этого, я набрал работы выше крыши и старался, насколько возможно, быть в поездках, а находиться в депо и решать необходимые вопросы по минимуму.
Аня в это время подала документы на только что открытый в университете экономический факультет и начала сдавать вступительные экзамены. Я же из-за работы практически даже не мог ее поддержать и лишь по телефону поздравлял с успешным окончанием испытаний. Но все же ухитрился выкроить в своем графике пару дней, когда были вывешены списки поступивших и стало ясно, что Аня – уже студентка. Мы с ней уехали к моей бабушке в деревню, которая встретил нас как мужа и жену. Даже постелила нам вечером одну постель, а потом красная как рак Аня застилала свою постель в другом углу комнаты. Но, к сожалению, работа есть работа, и через два дня, накупавшись и нарыбачившись, мы уехали в город. Я – в очередной рейс, а Аня – готовиться к картошке.
Сегодняшний рейс также начинался хорошо, я должен был работать вместе с кадровой проводницей, молодой женщиной. Зина мне была знакома еще с прошлого года, мы с ней несколько раз уже работали вместе. Но мне не нравились ее суетливость и беспокойство, она вечно боялась чего-то и дергалась по любому поводу. Вот и на следующее утро, когда я досыпал положенное время отдыха, она сдернула с меня одеяло.
– Сережа! – закричала Зина. – У нас девушка не просыпается.
– Не просыпается, ну и пусть, нам еще ехать и ехать.
– Ты не понимаешь! Ее мама пытается разбудить уже полчаса, а она не просыпается, и все.
Я встал и прошел в купе. На нижней полке лежала девочка лет пятнадцати в халатике, одеяло с нее было снято. Мама трясла ее за голову и плачущим голосом просила:
– Валя! Ну проснись же, пожалуйста!
Я представился и, объяснив маме, что я студент-медик, попросил разрешения осмотреть больную.
Первым делом положил руку на лоб и понял, что у девочки слегка повышена температура. Пульс практически в норме. Каких-либо повреждений нет. В это время мать снова схватила Валю за голову и начала кричать. Когда она отпустила дочь, я заметил, что между головой и подушкой – пустое пространство. В памяти сразу всплыли страницы прочитанного учебника. У девочки скорее всего дебют шизофрении и кататонический ступор в его восковидной форме. Я поднял ее руку и отпустил, и все присутствующие со страхом смотрели на руку, которая оставалась поднятой вверх.
Я наклонился к уху больной и шепотом спросил:
– Валя, как ты себя чувствуешь?
К удивлению всех, девочка спокойно ответила:
– Хорошо.
– Ты чего-нибудь хочешь?
– Ничего.
И так мы односложно переговаривались несколько минут.
Впереди у нас была последняя станция, где имелась возможность отправить девочку в больницу. По прибытии на эту станцию девочку в сопровождении матери на машине «скорой» отправили в ЦРБ, откуда, я надеялся, ее достаточно быстро переправят в психиатрическую больницу.
Слава богу, подобных ситуаций за время моей работы больше не было, и в конце августа мы завершили сезон. Заработал я в этот раз несколько меньше, потому что, выполняя обязанности командира, много времени отдавал организационной работе, а от этой комиссарши, кроме призывов, толку не было.
Впереди у меня был третий курс – первые клинические дисциплины. Учеба и еще раз учеба.
Но учебный год начался с неожиданного приезда отца. Он уже был в отпуске летом, но моя работа практически не дала нам возможности нормально поговорить, съездить на рыбалку. Да он и сам был тогда озабочен своими проблемами.
Ему уже исполнилось сорок пять, из которых он двадцать шесть служил в армии, если считать еще учебу в военном артиллерийском училище. В тридцать девятом году отец поступил в Ленинградское артиллерийское училище и в сороковом его закончил. По странному стечению обстоятельств он не попал на Финскую войну, хотя служил в то время под Ленинградом. Зато в Великой Отечественной войне он принимал участие практически с ее начала и до конца и закончил свой боевой путь в Китае, где после ранения продолжал службу и познакомился с моей мамой. А в пятьдесят третьем году он поступил в артиллерийскую академию, которую в Питере по старинке называли Михайловской, и успешно ее закончил, что дало ему возможность стать старшим офицером.
Сейчас отец сообщил нам, что подал рапорт об увольнении еще перед отпуском. И теперь он – военный пенсионер и свободен, как вольная птица.
Для мамы это был по-настоящему радостный сюрприз, она буквально прыгала от счастья. Но для нас с Лешкой это означало одно – переезд в мамину комнату, которая была еще и общей гостиной, так что прощай, уединение.
Мне это очень не понравилось, но что делать. Мы жили по тем временам очень неплохо, трехкомнатная квартира – это было что-то. Но мама видела, что мне не по душе жить в проходной комнате, где все сидят целыми вечерами. Поэтому она договорилась со своей подругой, и та отдала в мое распоряжение чердак в частном доме, где нужно было топить печь и носить воду. Когда мама показывала мне этот чердак, где была сделана вполне приличная комната, она все время водила пальцем у меня перед носом:
– И только попробуй таскать своих девок, мигом вылетишь отсюда, а я еще и Ане расскажу, если что.
Мне идея переезда и отдельного проживания очень понравилась. Что греха таить, я думал как раз о том, что мама пыталась категорически запретить.
– Но, мама, у меня ведь вся группа – девчонки, им что, нельзя будет прийти? И Ане сюда тоже нельзя приходить?
– И Ане – в первую очередь. Знаю я тебя, вам еще учиться и учиться, а не детей рожать.
И вот я быстренько собрал свои вещички и был таков. К жизни в одиночку мне не привыкать. Моя вторая жена умерла в девяносто девятом году от инфаркта. Детей у нас не было, и я четырнадцать лет жил один. Еще в Афгане я перенес бруцеллез, как оказалось потом, не полностью вылеченный, что и привело меня к пятидесяти годам к инвалидности из-за множественных поражений суставов. Первое время я пытался бороться, лечился, ходил на массу физиопроцедур, даже ездил в санаторий, что в начале двухтысячных было достаточно затратно. Но толку особо не было. Я махнул на все рукой и просто тупо существовал.
Так что когда я разложил свои вещи, которых было совсем немного, и сел на кровать у стены, то чувствовал себя вполне комфортно.
Отец первые две недели только лежал на диване и читал газеты, но вскоре он уже лез на стенку от безделья. И тут я предложил ему работу. Мой тренер не раз говорил, что у них нет постоянного директора спортивной школы, и я подумал, что мой отец по жизни был спортсменом, кандидатом в мастера спорта по лыжам, играл в футбол. Я предложил ему пойти в роно и попробовать устроиться директором спортивной школы, а при необходимости привлечь еще Исаака Наумовича. Но привлекать никого не пришлось: отец стал директором спортивной школы с первой попытки. И теперь он не надоедал маме и бабушке своей тоскующей физиономией и, когда Лешка делал уроки, не торчал у него за спиной, как бы компенсируя то время, когда его не было дома. У отца было свое занятие, про которое он только и говорил вечерами, не давая никому сказать ни слова.
Аня поначалу бывала у меня каждый день и уходила, только когда я демонстративно одевался, чтобы ее проводить. Но потом я провел с ней работу и объяснил, что мне надо тоже учиться. Она надулась и несколько дней не приходила совсем. Но затем сменила гнев на милость и стала появляться у меня уже по договоренности. Моя хозяйка все это видела, но никаких комментариев от нее по этому поводу я так и не услышал.
Все вошло потихоньку в свое русло, и я мог уделить больше внимания учебе.
Аркадий Борисович, который у нас теперь преподавал общую хирургию, и не думал отпускать меня из кружка:
– Сережа, пойми, ты талантлив. Многие, кто здесь работает, хотели бы иметь такие руки и голову, как у тебя, но им этого не дано. И будет неправильно, если ты этим не воспользуешься. Я вижу, ты увлекся и другими дисциплинами, но ведь тебе никто не мешает: учись, знания никогда не бывают лишними. Что же касается твоей травмы, то все-таки ты правша и вполне сможешь через некоторое время полноценно проводить сложные операции.
И я, подумав, с ним согласился. У меня еще было время для размышлений. Специализация начиналась только на шестом курсе, а до него еще три года. Правда, время имеет очень странную особенность: оно всегда быстро заканчивается, когда этого не ждешь специально.

* * *

Начало очередного дежурства в больнице ничего не предвещало. Я, как обычно, сидел в приемном покое и точил лясы с четверокурсником, моим тезкой Сергеем Ругоевым, который сегодня дежурил фельдшером. Сергей, парень среднего роста, был очень привлекателен, натуральный блондин, да еще разговаривал с небольшим национальным акцентом: иногда, специально усиливая его, копировал прибалтов. Сейчас он тихо рассказывал мне, со сколькими медсестрами успел переспать за время работы в больнице. Он даже вытащил записную книжку, в которой аккуратным почерком армейского писаря (а Сергей служил в армии писарем, несмотря на то что закончил медучилище) были занесены все отделения больницы и напротив стояли даты, то есть в эти дни у Сергея была очередная любовь. Я позволили себе усомниться в его талантах, и он, оглядевшись, нет ли поблизости нашей санитарки, начал перечислять фамилии покоренных им медсестер. Я мысленно и вслух восхитился его умениями и посоветовал остановиться, чтобы не подхватить какую-нибудь болячку, но Сергей легкомысленно отмахнулся. Где-то в двенадцать часов он намекнул мне, что идет на штурм очередной крепости и мне пора уходить. Я спустился на лифте в свой гардероб. Однако мне не спалось, и я отправился на лифте в оперблок, где еще никто не спал, но работу уже все закончили и собирались выпить чайку и лечь отдыхать.
Мы вчетвером пили чай. В окно долбил дождь со снегом, погода была мерзкая. Неожиданно на улице послышались требовательные гудки. Мы выглянули наружу. У дверей приемного покоя стоял «Москвич-407» и непрерывно сигналил. Но двери пока никто не открывал. Я спустился на лифте в приемный покой и направился к входу. В это время из комнаты лаборанта, сверкая волосатыми ногами, вышел Ругоев в халате. Это было так неожиданно, что я от смеха не мог сказать ни слова, а только, давясь, показывал ему на ноги. Из-за приоткрытой двери лаборантской высунулись рука и кусочек белой полной груди нашей лаборантки Ларисы. В руке висели Сережкины брюки. Тут Ругоев пришел в себя и, схватив брюки, скрылся в смотровой комнате, а я пошел наконец открывать дверь.
Когда я ее открыл, в приемную ворвался пьяный в хлам Павел Сергеевич.
– Какого рожна так долго не открывали?! – заорал он. – Быстро звоните в оперблок, я буду оперировать!
И он, схватив каталку, повез ее к машине. Мы помогли ему перегрузить на каталку его друга, еще более пьяного, чем Паша. Голова у него была замотана какой-то тряпкой и вся в крови. Он что-то бормотал и пытался встать. А Паша между тем кричал:
– Не вздумай встать, а то еще раз веслом тресну!
Пока мы обрабатывали больного, узнали от пьяного Павла Сергеевича всю подноготную этого события. Оказывается, Паша со своим другом решили проверить сети в озере и наконец снять их перед ледоставом. В лодке они напились и поругались, и Павел Сергеевич угостил своего приятеля веслом по голове. После этого он решил, что зашьет ему рану в больнице и увезет домой. В следующие полчаса Павел Сергеевич немного протрезвел и достаточно спокойно ушил рану на голове прямо в приемном покое. Но когда он хотел увезти пострадавшего домой, мы с Ругоевым встали стеной и не дали ему этого сделать, отправив прооперированного в хирургическое отделение под наблюдение медсестры. А наш Паша сел за руль и свалил домой.
Я спокойно спал, когда прозвенел звонок лифта, проведенный мне прямо в гардероб. Когда я вышел, в приемном меня встретил мрачный Ругоев:
– Слушай, этот мужик, ну, которого Пашка привез, загружается. Похоже, там гематома. Съезди за нейрохирургом, телефон что-то не отвечает. А наши водители хорошо порядок знают, ни один из машины не выйдет.
Я сел в дежурную машину, и мы по ночному городу быстро добрались до квартиры врача. Ничего страшного не было, просто оказался неисправен телефон. И мы под ругань и ворчание нейрохирурга двинулись в обратный путь.
Когда приехали, в оперблоке уже собирались оперировать аппендицит. И меня нейрохирург опять дернул к столу. До утра я стоял весь в крови рядом с сидящим на высоком стуле нейрохирургом, который сначала сверлил дырки в черепе, а потом, проведя пилку Джигли, выпиливал костный сегмент над местом предполагаемой гематомы. Все это закончилось только к восьми часам, и я, нехорошим словом поминая Павла Сергеевича и надеясь, что уж теперь-то его точно уволят, пошел домой.
Я сидел у себя на чердаке и пытался разобраться в учебниках психологии, которые нашел в нашей библиотеке, когда услышал тяжелые шаги по лестнице, ведущей ко мне наверх. Услышав решительный стук, я крикнул:
– Войдите!
К моему удивлению, в комнату вошел отец.
– Папа, ты что так поздно? У нас дома все хорошо?
– Сережа, я пришел посоветоваться насчет мамы. Все-таки ты уже третьекурсник, может, подскажешь что-то толковое.
Услышав эти слова, я похолодел, и перед моим мысленным взором снова возникла картина в больничной палате в первой жизни.
– Ну давай посоветуемся.
– Так вот, ее уже с лета беспокоят боли в животе после еды, но она пьет таблетки, а обследоваться совсем не хочет. Говорит, что если и будет язва, так все равно ничего не изменится. Думаю, нам надо уговорить ее хотя бы начать обследование. Потому что мне это уже начинает сильно не нравиться.
Мы беседовали с отцом еще долго, пользуясь отсутствием наших женщин. Он все интересовался моими планами, как мы собираемся жить с Аней и не надо ли уже готовиться к свадьбе. Я сказал ему, что собираюсь бросить занятия боксом, но отец отнесся к этому не очень хорошо.
– Сережа, ты, конечно, можешь закончить тренировки, но я бы посоветовал тебе просто работать над собой и не участвовать в соревнованиях, если Николай Иванович на такое пойдет. А быть в хорошей физической форме – это здорово для любого человека.
Я постарался успокоить его и сказал, что найду слова для мамы, чтобы она пошла на обследование. Ушел отец от меня уже в одиннадцатом часу, а я все сидел и размышлял, что бы придумать с мамой.
На следующий день у нас было практическое занятие по терапии. Воспользовавшись перерывом в занятии, я отправился в ИТАР – отделение интенсивной терапии и реанимации. Надо сказать, для тех лет отделение анестезиологии и реанимации выглядело достаточно прилично. Возглавлял его уже тогда фанатик своего дела и будущий доктор наук, автор нескольких книг о реанимации, будущий почетный член многих медицинских институтов мира и собирающий на своих лекциях в Америке и Европе цвет медицинской науки. Но в те годы он еще только собирался писать кандидатскую диссертацию и выделялся среди прочих докторов ранними приходами на работу и тягой к женскому полу; если прямо сказать – он не пропускал мимо себя ни одной женской юбки. А несимпатичной медсестре или врачу можно было даже не приходить устраиваться туда на работу.
Вот к этому товарищу я и направился.
Когда я вошел в кабинет, сверху донизу уставленный книгами, Петр Анатольевич что-то усердно писал и посмотрел на меня с недоумением, как бы не одобряя, что я своим появлением нарушил его сосредоточенность.
– И что вы здесь забыли, молодой человек? – не очень дружелюбно спросил он.
– Петр Анатольевич, я Андреев Сергей, сын вашей старшей медсестры. Понимаете, я учусь сейчас на третьем курсе и обратил внимание на жалобы моей мамы. Мне кажется, что эти жалобы очень похожи на начальные симптомы рака желудка.
На лице Петра Анатольевича появилась понимающая усмешка.
– А скажите, молодой человек, что вы сейчас проходите по пропедевтике?
– Петр Анатольевич, я понимаю, вы думаете, у меня типичная ситуация третьекурсника, который впервые начитался медицинской литературы и находит у себя и всех близких симптомы любой болезни, но поверьте, это не так. У моей мамы практически постоянные боли в эпигастральной области, кроме того, имеется комплекс малых признаков рака желудка. А пришел я к вам с просьбой, чтобы вы воспользовались вашим авторитетом для направления ее на обследование, а то она сама пойдет тогда, когда уже совсем все будет плохо. Только я прошу вас, не говорите ей, что это я просил об этом.
Прошло около недели. Я вечером сидел в гардеробе больницы, изучая толстенный том по психологии на английском языке, когда ко мне заглянул Петр Анатольевич. Он взял из моих рук книгу, прочитал название, присвистнул и с интересом посмотрел на меня:
– Послушай, Сергей, ты откуда этот том выкопал?
– Да вот получил по межбиблиотечному абонементу.
– Ты что, так серьезно интересуешься психологией?
– Я вообще многим интересуюсь, и психологией в том числе.
– Сергей, я тут поспрашивал своих врачей, они все о тебе высокого мнения, считают в будущем неплохим специалистом. Редко бывает, что уже на третьем курсе можно такое сказать о студенте. Но зашел я сказать тебе о том, что отправил Дарью Васильевну на рентгенографию и скопию желудка. По малой кривизне нашли приличную язву, и по косвенным признакам рентгенолог не исключает озлокачествления. Так что надо уговаривать ее на операцию, там уже будет яснее, на что идти.
Отец, конечно, эту новость принял с тяжелым сердцем. Дома в течение месяца была очень нервная обстановка. Но после оперативного лечения, в ходе которого была проведена резекция двух третей желудка, мама довольно быстро восстанавливалась. При гистологическом исследовании диагноз рака был подтвержден. Но хирурги онкодиспансера были полны оптимизма.
– К нам на такой ранней стадии заболевания больные практически не попадают. Так что скорее всего все будет хорошо.
И суеверно стучали при этом по дереву.
Когда мы с отцом пришли в диспансер, мама была уже в палате. Выглядела она неважно, но при виде нас заулыбалась. Отец, как я его ни отговаривал, принес сетку апельсинов. Он считал, что это самый хороший подарок для больных, перенесших операцию. В палате было еще три женщины, и мы угостили всех.
Пока отец разговаривал с мамой, я пообщался с лечащим врачом. Тот был в курсе всей истории и долго тряс мне руку:
– Нет, это только студент первых курсов может ткнуть пальцем в небо и поставить правильный диагноз, не зная ничего! Любой другой бы сказал «язва, и никаких проблем». Так вот при гистологии выявилась типичная застарелая каллезная язва на малой кривизне. Как твоя мама не жаловалась раньше, не понимаю. Гистолог нашел только маленький фокус атипичных клеток в одном из краев язвы. Скорее всего, на этом все закончится. – Он снова суеверно постучал по столу.
После разговора я вернулся в палату, мы еще немного посидели и отправились домой. Шли молча, каждый был погружен в свои мысли. Когда я посмотрел на отца, то увидел, что по его щеке скатилась одинокая слезинка, которую он, не глядя, смахнул рукавом. Я же шел совсем в другом настроении, ведь отец даже не подозревал, что в иной жизни это все закончилось бы гораздо страшнее.
«Вот еще одно дополнение в те изменения реальности, которые уже широким кругом расходятся вокруг меня, и чем эти изменения закончатся, я не знаю», – размышлял я.
Дома нас встречала бабушка, которой не терпелось узнать, как дела у дочери. Она собиралась навестить маму на следующий день.
После моего визита к Петру Анатольевичу тот проявил заметное внимание к моей персоне.
– Понимаешь, Сережа, я давно интересуюсь возможностями человека, в том числе меня интересует такая вещь, как интуиция. Считалось, что интуиция срабатывает у людей, которые являются специалистами своего дела, и озарение, как правило, приходит к ним в результате долгой и кропотливой работы. Ну как, например, Менделееву приснилась его таблица. А вот ты выбиваешься из этого ряда, у тебя просто нет знаний, которые бы могли тебе помочь интуитивно поставить правильный диагноз.
И опять начался известный разговор. Петр Анатольевич предложил мне подумать о профессии анестезиолога, которую он считал вершиной врачебного мастерства. Думаю, здесь немалую роль сыграл мой диагноз рака при наличии минимальных его признаков, а Петру Анатольевичу нравились думающие и успешные студенты. Когда же я вежливо отказался, мотивируя тем, что уже усиленно занимаюсь хирургией, то он сказал:
– Мне импонирует твоя настойчивость в освоении уже выбранной специальности, но впереди много времени. Мы еще встретимся с тобой на занятиях, может, ты и передумаешь.
В кружке я попросил Аркадия Борисовича дать мне возможность продолжить мою работу по возможностям пересадки сердца. В этой работе я уже более подробно, чем в первый раз, указывал на трудности, которые будут связаны с проблемами иммунной несовместимости. Также я описывал методики и доступы при подобных пересадках, которые сохранила моя память. Конечно, если бы я сам в прошлой жизни занимался этим, то мне было бы намного легче. В этой работе я, наплевав на осторожность, прямо указал на высокий уровень медицины ЮАР. Не исключено, отметил я, что там и произойдет первая пересадка сердца. Назвать Кристиана Барнарда первым хирургом, сделавшим это, мне все-таки не хватило нахальства.
Над этой работой я сидел почти полгода и закончил только к экзаменам. Аркадий Борисович, прочитав мой труд, на следующий день долго рассматривал меня, как редкое насекомое, и наконец сказал:
– Ты знаешь, что написал почти кандидатскую? Сколько студентов у меня было, но такого!.. И что мне с тобой прикажешь делать? Может, отправим твой опус в журнал «Кардиология»? Вот только бы убрать упоминание о ЮАР, было бы политически неправильно упоминать об успехах в стране апартеида.
– Аркадий Борисович, а может, отправите мой труд своему другу? Если он даст положительную рецензию на мою работу, то ее тогда уж точно опубликуют. И наша кафедра прозвучит.
Лицо моего руководителя просветлело.
– А что, неплохая идея! Сегодня же позвоню в Москву.
В ожидании вестей из столицы я продолжал самостоятельно изучать руководства по психотерапии и психиатрии. К сожалению, полностью скрыть от окружающих свой интерес не удавалось. Но пока мои однокурсники просто считали это блажью.
Так как пока до цикла психиатрии на пятом курсе было еще далеко и тренировать способности было не на ком, я решил заняться аутогенной тренировкой. В первой моей учебе я, к своему стыду, даже и не слышал о такой. Но сейчас прочитал еще довоенные работы немецкого психотерапевта Шульца и был полон энтузиазма, начав свои упражнения. Тем более что жил я заботами моей мамы один, и мне никто не мешал в этом деле. Первое время я, долго и упорно сидя в кресле, твердил себе:
– Я спокоен, моя левая рука очень тяжелая.
Проходили дни, и никакого эффекта в моих занятиях не было. Но однажды, когда я привычно сел в кресло и начал твердить свою мантру, то почувствовал тяжесть в руке. Испугавшись, я вскочил, и ощущение ушло. После этого у меня как будто прорвало плотину.
Через неделю я уже мог немного управлять сердечным ритмом, доводя разницу до десяти – пятнадцати ударов в минуту. Через два месяца я садился в кресло и последовательно в течение нескольких минут вызывал у себя тяжесть в конечностях, мог регулировать сердцебиение и дыхание, ощущение тепла в эпигастрии и прохлады в области лба.
Так что стандартные упражнения из учебника Шульца я смог освоить самостоятельно. Теперь я мог приступить к достижению высшей ступени тренировок – самосозерцанию.
И здесь, как и в начале тренировок, у меня долго ничего не получалось. Но постепенно мои попытки вызвать в сознании яркий образ стали успешнее. Сначала яркий красный шар, потом разные геометрические фигуры и, как завершение, моя Аня, почти с фотографической четкостью запечатленная памятью.
Надо сказать, тренировки очень положительно сказались на моей памяти. Я многое вспомнил из первой жизни, казалось, забытое навсегда. Очень часто, выходя из самосозерцания, я хватал авторучку и лихорадочно записывал все, что вспомнил в этот раз. Но вот дойти до глубины самосозерцания, погрузить себя в «нирвану», как выражался Шульц, у меня пока не получалось.
Хотя считалось, что в этом состоянии человек может сам сформулировать ответы на себе же заданные вопросы и получить их в виде зрительных сновидных образов. Я упорно трудился и надеялся, что дойду и до такого состояния сознания.
Вот в такой непрерывной учебе и работе у меня прошел третий курс. Экзамены я привычно сдал на пятерки и, как говорили мои преподаватели, уверенно шел на красный диплом. В один из июньских деньков меня нашел Аркадий Борисович и сообщил:
– Ну что, ты выиграл счастливый билет. Чазов берет тебя к себе. Через три года ты оканчиваешь университет – и можешь собирать вещички и ехать в Москву. Твою работу он очень подсократил, убрал все, что ты там напророчил, кое-какие методики приберег на будущее и отдал в журнал. Выйдет твоя статья как сделанная тобой под нашим с ним руководством, цени! Мы не под каждой статьей подписываемся. Короче, работай над этой темой дальше. Когда через три года приедешь, у тебя будет уже готовая диссертация.
«Наверное, я все делаю правильно, – думал я. – Пока все, что я предпринял, вело меня в Москву. Провидением или кем-то там еще, кто отправил мою сущность на пятьдесят лет назад, предопределено такое развитие событий. И мне остается только смело идти вперед, не оглядываясь по сторонам, без всяких колебаний и сомнений».

* * *

После сдачи экзаменов у меня оставалось свободное время до практики. Мы с Аней, которая тоже успешно сдала экзамены за первый курс, снова уехали к моей бабушке.
Бабушка или специально так делала, или действительно не понимала, но она опять упрямо поселила нас в маленькой комнатке с одной кроватью, мотивируя это тем, что у нее на первом этаже живет подруга из Ленинграда, а Лешка, который уже перешел в девятый класс, таскает в дом кучу парней. Дескать, нам с Аней будет очень удобно в этой комнатке, где есть отдельный вход и нам никто не будет мешать.
Аня при словах бабушки слегка покраснела, но ничего не сказала. По-моему, она была даже рада такому развитию событий.
И этой же ночью то, чего мы так долго ждали, случилось. И куда исчезла Анина стыдливость! Она сама помогала мне раздеться и, сняв с себя комбинацию, дрожа всем телом, прижалась ко мне. Слегка охрипшим от волнения голосом прошептала:
– Сережа, если бы ты знал, как долго я этого ждала, как ты меня дразнил своими прикосновениями. А сейчас ты мой, и никто тебя у меня не отнимет.
И она сама повернула меня на себя.
Я старался действовать как можно бережнее, но все равно для Ани это была болезненная процедура. Очень много крови было, пришлось даже снять простыню. Потом мы лежали и признавались друг другу в любви, вспоминали прошлые наши встречи и строили планы на будущее. И потихоньку заснули.
Утром нас стуком в дверь разбудил мой брат.
– Хватит спать, пора на рыбалку! – заорал он.
Я швырнул ботинок в дверь, чтобы Лешка ушел, но он все равно прибежал еще раз и позвал нас завтракать.
Бабушка с понимающей улыбкой встретила нас блинами с соленой щучьей икрой и чаем. А сама куда-то исчезла. Уже потом она сообщила мне на ухо:
– Простынку-то я постираю, ты ее не ищи. А девку-то ты какую нашел, надо же, еще целочка была. Ты держись ее, ой хорошая жена будет!
Мы всю неделю купались, загорали, ходили на рыбалку, а ночью занимались тем, о чем мечтали не один год. Правда, моя взрослая сущность не преминула уточнить Анин цикл, чтобы не усложнить себе жизнь непредвиденным появлением нового маленького человечка. Ему пока еще рано появляться на свет.
Когда мы через неделю с Аней ехали в автобусе домой, она, положив мне голову на плечо, спросила:
– Сережа, а когда у нас будет свадьба? Я уже в голове список составляю. Мы ведь одноклассников пригласим? Я очень хочу, чтобы Светка Ильина пришла.
От неожиданности даже пропала сонливость, которая беспокоила меня всю неделю из-за регулярного недосыпа. Затем на меня напал истерический смех, который я судорожно старался подавить, из-за чего началась икота. Встревоженная Анна сильно стукнула меня по спине.
– Сережка, ты что, от моих слов подавился? – сердито спросила она.
– Нет, Анечка, – борясь со смехом, проговорил я. – Просто тряхнуло на повороте. А свадьбу назначим, только сначала надо ведь сватов к твоим родителям заслать, чтобы все как положено было.
И Аня, успокоившись, снова начала перечислять, кого она хотела бы видеть на нашей свадьбе. Я сидел, слушал ее и укорял себя: «Андреев, Андреев, живешь вторую, данную неизвестно кем тебе жизнь, а женщин так и не научился понимать».
Когда мы приехали, то зашли вместе с Аней к нам. Мама моя уже была дома, после операции она получила вторую группу инвалидности на год и надеялась, что через год вновь выйдет на работу. Когда они с бабушкой увидели нас вдвоем, то только и спросили, когда свадьбу играть будем.
Вечером, после прихода отца, мы решили не откладывать дело в долгий ящик и, запасшись спиртным, направились в гости к Ане.
Явившись в Уреку, я понял, что здесь нас уже ждут. Мой будущий тесть был на удивление трезв и наряден, ну а про женщин я и не говорю. Ани же пока не было видно.
Мой отец, входя в непривычную для него роль свата, начал:
– Здравствуйте, уважаемые Борис Васильевич и Надежда Николаевна! Донесла до нас молва, что есть у вас товар хороший, незалежалый, а у нас купец есть молодой да неженатый. Не согласитесь ли вы отдать товар за нашего купца?
– Для удалого купца наша девица хоть куда! – пробасил Борис Васильевич и с надеждой уставился на сумки, что мы принесли с собой.
– Ну давай, сват, обнимемся, ведь родственниками будем.
Он обнял моего отца, который был, в общем, нехилым мужиком, так, что у него дыхание перехватило.
Но дело свое отец не забыл:
– А где же невеста? Может, люди неправду говорят и совсем не хороша собой, раз прячется в уголке?
Когда к нам вышла Аня, мой отец изумленно поднял брови:
– Ну, Сережка, ты весь в меня! Мы только таких красавиц выбираем.
Аня была действительно очень красива. Было видно, что готовилась она к этому событию весь вечер.
Возникшую неловкость быстро исправила бабушка, которая пригласила всех к столу. И через час уже зазвучали песни военных лет, Гражданской войны и из последних фильмов. Мощный бас Бориса Васильевича заставлял звенеть стекла в доме. С отцом он разговаривал, как будто сто лет знал его. Надежда Николаевна в это время выспрашивала, как мы рассчитываем жить, на какие средства и где. Я по возможности развеял ее опасения, заявив, что пока нам хватит стипендий и денег, которые зарабатываю я, скромно заметив, что родители могут немного помогать нам, пока мы учимся. А детей еще заводить не собираемся, на что Надежда Николаевна покачала головой с большим сомнением:
– Ох, Сережа, дети не спросят, а сами появятся.
Сватовство прошло если не на высшем уровне, то вполне неплохо, и через пару часов мы с отцом, которого ощутимо развезло, отправились домой.
Спустя несколько дней мы с Аней отправились в ЗАГС, где нас записали на регистрацию на середину августа, что было очень удобно: у меня практика к этому времени закончится, а Аня поедет на картошку только в сентябре. Но я уже планировал, что постараюсь устроить Аню в отряд проводников, потому как надо думать о деньгах, раз мы собираемся вести самостоятельную жизнь.

* * *

Прошло лето, позади остались практика, свадьба, на которой было много гостей. Аня была счастлива, ну а мне, пережившему в прошлой жизни два таких события, просто было радостно за нее. У нас шли учебные будни. Все вошло в свою колею: учеба, работа. Я продолжал самостоятельно изучать психотерапевтические руководства, пытаясь добиться больших возможностей внушения. Мои одногруппницы стали первыми жертвами моих опытов. Одна из девчонок принесла в группу билеты в кино на всех и долго потом удивлялась, для чего она это сделала. Но вершиной моих усилий стала классическая история родов, которую я писал на акушерстве. Первую мою попытку ее сдать наша преподавательница забраковала, оставив массу помарок на исписанных мной листах.
При повторном просмотре тех же записей она удовлетворенно кивнула:
– Вот теперь это уже похоже на то, что нужно, – и поставила мне зачет.
Думаю, Мессинг остался бы мною доволен. Правда, я в отличие от него не рискнул показывать на экзамене пустой лист бумаги. Но если бы преподавательница заметила, что эту историю она уже смотрела, я бы отговорился тем, что просто перепутал листы.
В один из дней меня вызвал к себе Аркадий Борисович.
– Ну что, пророк, напророчил? – Он протянул мне свежую газету, где была напечатана заметка о пересадке сердца в ЮАР хирургом Кристианом Барнардом. – Может, ты сумеешь сказать, сколько этот человек проживет с новым сердцем? – с улыбкой спросил он.
– Аркадий Борисович, я думаю, что недолго. Вы помните, что я писал в своей работе о проблеме несовместимости тканей. Я предполагаю, что процесс отторжения начнется сразу, но работать сердце сможет не больше месяца при самых удачных обстоятельствах. Выход – в приеме препаратов, подавляющих иммунную систему организма. Вы же знаете, что за границей при пересадке почек с успехом пользуются азатиоприном как иммунодепрессантом. Может, и Барнард тоже им пользуется, мы не в курсе. К сожалению, в этой заметке про технические вопросы ничего не написано.
– Ты знаешь, Сергей, у нас сейчас в верхах тоже шурум-бурум начнется. Как же, опять проклятые капиталисты опередили! Поэтому я думаю, к тебе тоже определенное внимание будет. Твою работу, по-моему, взяли в печать, и она выйдет уже в январском номере. Так что готовься к славе.
Выглядел он при этом довольным – скорее всего потому, что под статьей в обязательном порядке будет название кафедры и куратора студента.
Но больше всего меня удивил вызов в партийный комитет. Наш парторг сидел с загадочным видом и какое-то время расспрашивал меня об учебе, отношениях с однокурсниками, отметил, что я хорошо успеваю по политическим предметам. Затем поспрашивал меня о работе старосты курса. И наконец выдал, что партийный комитет внимательно наблюдает за всеми перспективными студентами, имеющими хорошие организаторские способности, и я с первого курса у них на заметке. Недавно в партийной организации прошло совещание, где было отмечено, что в университете очень мало членов партии, особенно среди молодежи. А среди учащихся их практически нет. Поэтому было принято решение побеседовать с несколькими студентами, достойными быть кандидатами в члены КПСС, и я вошел в их число.
В ответ я сообщил, что это очень почетное предложение и я не могу так сразу дать ответ. Парторг с этим согласился, но попросил с ответом не задерживаться.
Первая мысль мелькнула – отказаться. В прошлой жизни я был коммунистом много лет и с болью наблюдал, как наша партия буквально на глазах превращается в сборище карьеристов и подхалимов, пользующихся членством в ней для обделывания своих дел и улучшения материального положения. Но больше всего в моей памяти осталось, как эти люди потом демонстративно жгли свои партбилеты, утверждая, что всегда были в первых рядах борцов с коммунизмом. Но потом я подумал, что если я планирую через теперь уже два с половиной года переехать в Москву, то неплохо прибыть туда уже членом КПСС.
Когда я дома сообщил, что мне предложили стать кандидатом в ряды КПСС, мой отец был очень удивлен.
– О чем они в вашем парткоме думают, предлагая вступать в партию соплякам? Чем ты заслужил такое доверие? – возмущался он.
– Но, папа, ты же сам вступил в партию, будучи немногим старше.
– Что ты сравниваешь! Шла война, и я должен был быть коммунистом. Я сам вступил в партию и других агитировал. Но мы шли в бой, на смерть. А вот куда пойдешь ты?
К сожалению, ответа на риторический вопрос отца я и сам не знал. Правда, мои планы, которые еще три года назад выглядели почти нереальными, постепенно выходили на стартовую прямую. Но впереди все еще два года учебы, без которых я пока просто студент четвертого курса одного из нескольких университетов Советского Союза.
На Анну же моя новость никакого впечатления не произвела. Ее эти вопросы никогда не волновали. Она и в школе всегда была незаметной и не принимала участия в жизни класса. Сейчас ее главной целью было хорошо учиться и быть рядом со мной. И мои отношения с одногруппницами волновали ее гораздо больше, чем вступление в ряды КПСС.
Какими-то путями мои однокурсники узнали о сделанном мне предложении. По этому поводу было несколько ехидных подколок, но довольно быстро все успокоились, по-видимому не увидев в этом ничего особенного.
Через два дня я перешагнул порог парткома и сообщил парторгу, что все обдумал и с полным осознанием своей ответственности готов написать заявление о приеме в кандидаты в члены КПСС.
Особо сильно жизнь моя после приема в кандидаты в члены КПСС не изменилась. На общем собрании парторганизации проголосовали за меня единогласно, впрочем, как и еще за двух студентов с других факультетов. Парторг выглядел довольным: численность его первички возросла и можно нагружать новичков партийными поручениями. Я как мог отбрыкивался от этого, мотивируя большой загруженностью и научной работой, которую веду, но все-таки меня прикомандировали к нашему комсоргу для «помощи в организации комсомольских собраний и общественно-политических мероприятий», как витиевато выразился наш парторг. Впрочем, я не слишком перетрудился: нашему комсоргу моя помощь и контроль явно были не нужны.
Но партийные собрания мне все же приходилось посещать. Иногда это проходило даже интересно, потому что членами партии у нас были многие пожилые преподаватели, бывшие фронтовики. Они нисколько не боялись говорить все, что думают об обстановке в стране, у нас в городе и в университете. Большинство же молодых членов партии, вступивших в нее в последние годы, были уже совсем не такими. Говорили они короткими штампованными фразами, и все речи начинались примерно с одних и тех же слов: «Как указывает наш Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев…»
Мне по молодости на партийных собраниях слова не давали, да я и не просил, и практически ни о чем не спрашивали. Только пару раз парторг попросил небольшой отчет о выполнении партийного поручения, который я очень быстро предоставил, благо что с комсоргом все было обговорено.
В начале второго семестра Анна прибежала вечером домой возбужденная:
– Сережа, представляешь! У нас заболел преподаватель, и теперь у меня окно два дня. Помнишь, ты обещал съездить со мной в Ленинград зимой и сводить в Эрмитаж? Вот давай выполняй!
– Аня, у меня-то ведь нет окна. У нас сейчас токсикология на военной кафедре, и мне никак не уехать. А полковник Максимов меня в жизни не отпустит.
Моя расстроенная жена села грызть гранит науки, но вскоре настроение у нее поднялось, и остаток вечера у нас прошел отлично.
На следующее утро, когда мы все сидели в кабинете на военной кафедре, специально оборудованном для работы с отравляющими веществами, и нам уже раздали секретные тетрадки, в кабинет зашел полковник Максимов.
– Товарищи студенты, к сожалению, я должен срочно уехать в командировку, – сообщил он. – Но я надеюсь, что вы все, как дисциплинированные люди, будете приходить сюда все эти четыре дня. Когда приеду, то проведу зачет.
Не успел полковник выйти из кабинета, как я рванул на вокзал за билетами в Питер. Прибежав домой, разбудил свою жену, спящую сном младенца, и сообщил, что сегодня вечером мы едем в Ленинград, за что был немедленно расцелован и повержен в кровать. Когда мы из нее вылезли, то пора уже было собираться. Я позвонил из телефона-автомата родителям и попросил их сообщить тете Нине, что завтра будем у нее.
Собравшись, мы отправились на вокзал.
С утра, выйдя из вагона, мы оставили вещи в камере хранения и отправились в Эрмитаж, где пробродили полдня. Там можно было ходить еще неделю и все равно все не увидеть, поэтому я предложил Ане перекусить в ресторане на Литейном проспекте, практически рядом с Невским. В прошлой жизни я почему-то любил туда заходить. Когда мы подошли к дверям ресторана, там стояла небольшая очередь, все ожидали открытия. Мы с Аней встали в ее конец и спокойно ждали, так как до открытия оставалось всего несколько минут. Неожиданно за спиной я услышал знакомые голоса. Обернувшись, увидел двух военных и мысленно ахнул. Передо мной стоял изрядно поддатый преподаватель полковник Максимов и рядом с ним – заведующий военной кафедрой полковник Капитонов, тоже под кайфом.
– Андреев! – воскликнул Максимов. – Ты где должен быть? Ты должен учить токсикологию, а не по кабакам шляться. Нет, ты только посмотри! – обратился он к Капитонову. – Стоило мне уехать, и этот кадр уже в кабак собрался.
– Наш человек, – сказал, покачиваясь, полковник Капитонов. – Не служа, службу понял.
Но тут их внимание привлекла моя жена. Оба офицера подобрались и хищно уставились на смутившуюся Аню.
– Андреев, представь нам свою спутницу! – приказал Максимов.
– Дмитрий Иванович, это моя жена Аня, тоже студентка нашего университета.
Настрой охотников за прекрасным полом поутих, и преподаватели наперебой стали целовать вконец засмущавшейся Анне руки и сыпать комплименты. Но тут, к нашему счастью, открылись двери ресторана, и все гурьбой влетели в него. Здесь оба полковника, подмигнув мне и подняв большой палец вверх, наконец нас оставили.
А мы сидели, долго смеялись и говорили о том, что можно годами жить в своем городе и не увидеть знакомых. А тут в другом городе с трехмиллионным населением в первый же день в ресторане встретили преподавателей предметов, с которых я сбежал.
На следующий день мы благополучно вернулись домой. К чести Максимова надо сказать, он даже словом не обмолвился о том, что встретил нас в Питере. Только как-то раз высказался в плане того, что Андреев сумел найти красивую и преданную женщину, а это дорогого стоит.

* * *

Было начало мая, когда я пришел домой к родителям и обнаружил, что в гостях сидит мой тесть Борис Васильевич. Они оба с отцом были изрядно под градусом, да и моя мама не отставала. Праздновали они приближающийся День Победы. Когда я зашел в комнату, Борис Васильевич доказывал моему отцу:
– Нет, Алексеич, ты не прав, молодежь нынче не та. Вот я, например, в сорок четвертом ушел на фронт, я в полковой разведке был, сколько этих тяжеленных гансов на себе обделанных приволок. Мне что, медали были нужны? Да мне этого совсем не надо. Я за страну воевал. А теперь они что, воевать пойдут? Да я когда услышал, что этот Никитка Сталина из Мавзолея вытащил, у меня все внутри перевернулось. А молодежь, она ведь на это смотрит и думает, что так и надо. Ну ладно Леня воевал, черт знает кем он там был, но все-таки на фронте. А за ним очередь стоит этих молокососов, которые войны не нюхали, к чему они нас приведут?.. А вот и мой зятек пришел! Ну расскажи-ка мне, Серега, как ты будешь Родину защищать?
Но тут вступил в беседу мой отец:
– Слушай, Васильич, я тебя уважаю, но надо и край знать. Ты что на моего сына бочку катишь? Ты что думаешь, он Родину не пойдет защищать? Ты смотри лишнего не говори!
Тут Борис Васильевич, хоть и не очень трезвый был, понял, что хватил лишнего, и поспешил исправиться:
– Ты что, Лексеич, да мой зять – классный мужик, я сразу увидел. Уж если он меня не забоялся, когда я с ним по-мужски начал говорить, – это да. Меня ведь, когда я злой, все стороной обходят, уважают.
Но мой батя уже не мог успокоиться:
– Нет, Васильич, ты моего сына за чмо не держи. Он и тебя, хоть ты и разведчик, в пять секунд вырубит. И вообще, что ты на молодежь наехал? Давай лучше накатим за Победу еще по одной.
Тут уже вступила в разговор моя мама:
– Ну-ка, мужики, заткнулись! Мы такую дату отмечаем, а вы тут ругаетесь не по делу.
Но Борис Васильевич все не унимался:
– А вот скажи мне, зятек, на какой черт ты в партию вступил? Тебе что там, маслом намазано?
Тут уж оба моих родителя не выдержали.
– Да ты что, Боря, думаешь, что мой сын ради привилегий туда пошел? – ласковым голосом спросила мама.
От этого тона Борис Васильевич сразу встрепенулся и заявил:
– Да не обращайте внимания, я тут по пьяни вам всякого наговорю, все путем.
Я решил исправить положение и, сев за стол, потихоньку начал петь:

Дымилась, падая, ракета, как догоревшая звезда…

Тут подключился и бас Бориса Васильевича. К нашему дуэту присоединился отец. По его щекам текли редкие слезы, но он, не вытирая их, продолжал петь.
И мы дружно допели песню, а затем уже спокойно проводили моего расчувствовавшегося тестя.
Летом тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года я после сдачи экзаменов продолжал работать в больнице, проходил практику и по-прежнему уделял много времени учебе; кардиология и психология снились мне уже во сне. Я даже пропустил новость о вторжении наших войск в Чехословакию совместно со странами – членами Варшавского договора, потому что практически не читал газет и не смотрел телевизор. Привлек меня к этой теме отец, когда я вечером зашел к ним. Он только что оторвался от телевизора и с возмущением стал рассказывать о предателях-чехах, которые не оценили то, что мы сделали для них. Я, разумеется, не стал говорить отцу, что во время войны чехи благополучно клепали оружие для вермахта и ничем особо не выказывали своего недовольства. И что сейчас не только американские агенты и бывшие капиталисты недовольны существующим строем, но и народ. А только сказал, что наши войска вместе с болгарами и поляками быстро наведут в Чехословакии порядок. И с тоской подумал: «А ведь мне еще два года учиться. И пока мое воздействие на окружающее ограничивается, похоже, только изменениями в судьбе близких мне людей».
Весной мой брат очень хорошо окончил школу и поступил на экономический факультет университета. В прошлой жизни он, еле сдав на тройки выпускные экзамены, поступил в торгово-кулинарное училище. Хотя трудно сказать, будет ли новый выбор для него лучше.
Моя мама повторно прошла ВТЭК и уже не работала в больнице, а начала работать в горкоме партии на должности инструктора. Давалось ей это без особого труда, все-таки она почти двенадцать лет являлась парторгом крупной больницы, хотя, конечно, были слезы и сомнения в том, что она сможет там работать. Мы с отцом ободряли ее и говорили, что она за эти годы уже многое узнала и вполне справится на новом месте.
В глубине души я все же переживал, зная мамин принципиальный характер, что она может испортить отношения с руководством горкома. Но сейчас она входила в работу и собиралась на партийную учебу. Моя Аня тоже успешно перешла на третий курс и активно работала проводником, заявляясь домой только отоспаться. Мы уже обговорили наши планы на переезд в Москву.
Я надеялся, что мне предоставят комнату в общежитии, а Аня приедет ко мне после окончания пятого курса и тоже будет устраиваться на работу в столице. Конечно, слишком рано это обсуждать, все-таки впереди еще два года учебы – многое могло произойти.
Практика этим летом была намного интереснее, чем после третьего курса, даже мне было достаточно интересно, потому что в прошлой жизни из-за специфики работы я почти не сталкивался с такими пациентами. Мне в первый раз доверили самостоятельно удалить аппендикс. Правда, хирург за мной проверяла каждый стежок, что изрядно раздражало, но все равно было здорово.
Уже не так здорово после цикла хирургии было перейти в женскую консультацию. Гинеколог, убедившись в моей компетенции в плане измерения таза и определения сроков беременности, вместе с акушеркой уселась за перегородкой обсуждать последние новости, проблему пошивки платьев и прочего. А я принимал и принимал. Да, беременных в шестьдесят восьмом году было гораздо больше, чем в двухтысячных, это я понял на своем опыте, а вот резиновых перчаток почти не было, а те, которые имелись, были заботливо от меня спрятаны.
– А ты, Сережа, дезинфицируй руки после осмотра, – ласково посоветовала пожилая акушерка. – Вон видишь, рядом с раковиной грелочка висит. В ней хлорный раствор. Так что посмотрел больную – полей руки хлорочкой, а потом помой с мылом.
Я, уже привыкший в восьмидесятых и девяностых годах при всех осмотрах пользоваться перчатками, с дрожью смотрел на эту страшноту. А в моем воображении на кончиках моих пальцев уже расцветали сифилитические шанкры. Но делать нечего – я поливал руки хлоркой. Уже после десятой посетительницы руки у меня были шершавые, а к концу приема покрылись трещинами. Я шел домой после трудового дня, приняв пятьдесят женщин, и в голове все вертелся известный анекдот о гинекологе: его судили за убийство девочки, которая попросила у него десять рублей за то, что она покажет ему свои гениталии. На следующий день я пришел в консультацию с перчатками, взятыми в больнице, и призрак шанкра на пальце меня уже не беспокоил.
Начало дня было таким же: мой доктор с удовольствием уселась пить чай с акушеркой, а я работал за двоих. Все было как и вчера, когда вдруг распахнулась дверь и зашла Светка Ильина. Она посмотрела на меня, поздоровалась, и легкая краска смущения появилась на ее щеках. Я уже хотел позвать из-за перегородки гинеколога, чтобы та посмотрела мою бывшую одноклассницу, но Света без слов сняла трусики и полезла на гинекологическое кресло. И пока я выбирал зеркала, она, лежа с раздвинутыми ногами на кресле, с удовольствием болтала со мной, расспрашивая, как мы с Аней живем, передавала ей приветы и жаловалась на задержку. Я посмотрел ее и, ничего не обнаружив, посоветовал прийти через пару недель, чтобы ее снова посмотрели. Света оделась и, несколько минут поговорив со мной, ушла. Я же думал про себя, что можно прожить еще три жизни, но мужчина никогда до конца не сможет понять такое загадочное существо, как женщина.
Этим вечером мне нужно было на дежурство в больницу. Пришел я злой и уставший. По дороге размышлял о том, что недаром гинеколог сразу переложила на меня всю работу. Если она так работает каждый день, то это просто ужас. Ведь когда я уходил из консультации, весь коридор был полон женщин, пришедших к врачам, работающим во вторую смену. Конечно, ведь к деторождению приступило мое поколение родившихся после войны, и этот бум только начинается. И самое интересное – никто никаких материнских капиталов нам не обещает. Но зато детская коляска стоит двенадцать рублей, распашонка – пятьдесят копеек, а детское питание пусть и в меньшем количестве, зато натуральное и дешевое. И в детском саду, если предложить деньги за прием ребенка, заведующая, наверное, в обморок упадет.
Придя на работу, я сразу завалился на диван в гардеробной, благо меня никто пока никуда не вызывал. Полежав часа полтора, я все же отправился в приемный покой, где сегодня вновь хозяйничал Ругоев. Тот опять начал баять истории о своих победах. Рассказал о визите в ИТАР. Там он попытался пообщаться за чаем с медсестрами. После этого спустился вниз в приемный покой, куда через несколько минут пришел Петр Анатольевич и в ласковых выражениях объяснил нашему Казанове, что девочки в ИТАРе – для него табу, что эти девочки – только для сотрудников отделения, и то не для всех. Мы поржали над такой ревностью, обозвав Петра Анатольевича собакой на сене.
«Скорая» привезла молодого пьяного парня с травмой лица. Мы отмыли грязь и кровь и выяснили, что там только ушибы и ссадины, но, учитывая, что он спал, на всякий случай оставили в коридоре. Вдруг это начинающаяся кома после травмы, которую мы не видим. Травматолог еще не приехал, и мы пошли опять поболтать. Неожиданно из коридора послышался шум. Выйдя, мы увидели, что парень сидит на кушетке и ощупывает свою челюсть. Он не понимал ничего, что мы ему говорим. Кое-как его уложили, но он скоро стал агрессивным и пытался с нами драться. Как мне хотелось его треснуть, просто кулаки чесались! Пока мы с ним боролись, к нам зашел травматолог Александр Сергеевич. Ростом он был, пожалуй, с меня, а вот в ширину – в два раза больше. Опытным глазом он оглядел больного.
– Здоров! – сделал Александр Сергеевич заключение, вывел парня на крыльцо и отвесил ему такого пенделя, что тот рыбкой улетел на землю.
Полежав несколько минут, парень отправился искать на свою задницу следующих приключений.
Зайдя вовнутрь, Александр Сергеевич с раздражением спросил:
– Что, сразу не мокли его отсюда наладит? Меня ждали?
На что Ругоев с гаденькой улыбкой сказал:
– Та, Алексантр Сергеевич, мы так-кое дело без вашеко разрежения никак не мокли зделать.
Александр Сергеевич взвился:
– Перестань меня передразнивать, я так-к не говорю!
И мы все вместе дружно засмеялись.
Но на этом эпопея не закончилась.
В одном из корпусов больницы на первом этаже было расположено кожно-венерологическое отделение, но, как обычно, кожные больные в нем не лежали, а лежали в основном больные сифилисом. Так вот, когда больной узнает, что у него сифилис, то часто это сопровождается определенными психическими расстройствами, депрессиями, подавленным настроением. Но когда он попадает в стационар, где вокруг него десятки таких же людей, да еще выясняется, что сифилис довольно хорошо лечится, у больного наступает откат, у некоторых доходящий до эйфории. Они начинают радоваться жизни, а это значит, что надо сбегать в магазин за бутылочкой. А потом ночью в отделении уже нет женских и мужских палат, а есть общие, где пьют, веселятся, ну и все остальное. А бедная медсестра и санитарка, закрывшись на замок, тихонько сидят в сестринской. И, как часто бывает, это веселье заканчивается дракой.
И вот нам такая медсестра позвонила по внутреннему телефону, пока еще не стемнело, и дрожащим голосом попросила вызвать милицию. Когда приехала милиция, мы с Ругоевым вышли посмотреть, что там происходит. В черный «воронок» уже усадили несколько человек, и два милиционера подкрадывались к пьяной женщине, сидевшей на подоконнике. Неожиданно она повернулась к милиционерам и закричала:
– Вот как сейчас плюну на вас – и с нами будете лечиться!
Оба служителя порядка резко отпрыгнули назад и со словами:
– Да ну ее, нам и этих хватит, – отправились в отделение.
Мы же с Сережкой, устав от смеха, пошли обратно, надеясь, что нам наконец-то удастся поспать.

* * *

Пятый курс начался уже привычной рутинной учебой. Работу я по-прежнему не бросал: она не очень утомляла меня и служила достаточным подспорьем для нашей семьи. Жили мы скромно, без изысков, так как ходить к родственникам за деньгами не очень хотелось. Мне было хорошо и надежно с Аней, и я надеялся, что ей так же хорошо со мной. О будущей разлуке я пока не очень задумывался, хотя Аня иногда начинала беспричинно лить слезы, напоминая мне свой прошлый школьный образ плаксы.
На пятом курсе пора было определяться с выбором профессии, потому что на шестом курсе уже шла специализация. Я был весь в сомнениях: остаться, как в прошлой жизни, хирургом или все-таки, учитывая пожелания Чазова, заняться кардиологией. Но потом все же подумал, что лучше выбирать профессию, в которой уже был когда-то хорошим специалистом. На пятом курсе начался и цикл так ожидаемой мною психиатрии. Наша декан, которая раньше вела этот цикл и очень хорошо ко мне относилась, уже была на пенсии, и курс возглавил довольно молодой доцент Михаил Львович Дворкин.
Я до этого ни разу не был в нашей психиатрической больнице. Когда мы туда пришли, я был поражен этим жалким зрелищем. Среди одноэтажной деревянной застройки начала века на берегу Онежского озера стояло несколько таких же зданий больницы, пара из них – двухэтажные. Рядом с больницей пациенты в унылой больничной униформе пилили дрова под зорким присмотром санитаров. После больницы Скворцова-Степанова в Питере, которая представляла собой целый больничный городок, где я занимался в прошлой жизни (правда, там здания, пожалуй, были еще более древние), наша энская больница казалась пародией на учреждение здравоохранения. Тем не менее и в ней лежали такие же больные, нуждающиеся в лечении и присмотре.
Михаил Львович, к моему удовольствию, оказался фанатом гипноза. Я благоразумно старался не выказывать слишком большого интереса к этой теме и воздействовал на нашего преподавателя опосредованно, через девчонок, которым я теперь мог внушить такое любопытство очень легко. Михаил Львович, как большинство достаточно молодых людей, легко поддавался женским просьбам и неоднократно устраивал сеансы гипноза в присутствии нашей группы. Надо сказать, не всегда они ему удавались. Но он потом проводил с нами разбор, где мы размышляли над причиной такой неудачи. Никто из наших девушек такой проблемой не увлекся, и вообще все они просто мечтали побыстрее закончить этот цикл и не сидеть под замком в запертых помещениях, слушая навязчивые комплименты больных, а иногда получая и более непристойные предложения, высказываемые, по-моему, просто с целью напугать молоденьких студенток. Мне же хотелось, чтобы этот цикл длился по принципу «чем дольше, тем лучше», потому что изучать самостоятельно такую дисциплину слишком сложно, даже при большом желании.
Одна из наших девушек, работавшая по ночам медсестрой в терапевтическом отделении, где-то прикупила тогда еще редкий медицинский халат из нейлона и очень гордилась им. Носила его на работу и на занятия, не снимая, хотя он отличался очень хорошей прозрачностью. Косметика у нее тоже соответствовала халату. Михаил Львович еще в первое занятие предупредил ее, что так одеваться в психиатрической больнице нельзя, но на следующий день студентка пришла в таком же виде. Во время перерыва в занятиях она неосторожно пошла одна через отделение, где ее подхватил на руки восхитившийся ее откровенным видом паренек и понес к себе в палату. А там положил на кровать и начал снимать все немногочисленные тряпочки, а остальные четырнадцать человек в этой палате столпились вокруг и помогали советами.
Хорошо, что вопли студентки услышали санитары. Прибежав, они освободили ее, уже почти полностью раздетую, из рук больного, который, получив в глаз от санитара, даже особо не расстроился, а хвастался всем, как ему сегодня повезло.
Михаил Львович, грустно рассматривая остатки такого красивого раньше халата, сказал:
– Ведь я же вас предупреждал, что нельзя ходить в таком виде в палатах и провоцировать больных. Еще раз посмотрите, как одет наш персонал.
– А что же, этому подонку ничего за это не будет? – всхлипнула пострадавшая.
– А что ему должно быть? – удивился преподаватель. – Он ведь не виноват в случившемся, виноваты его болезнь и ваша легкомысленная одежда. Так что ничего ему не будет, продолжит лечиться, как и все. Он ведь лежит второй день всего, так что у вас будет возможность посмотреть на него через месяц.
И действительно, ближе к концу цикла к нашей Зое подошел молодой человек и, засмущавшись, просил у нее прощения за содеянное.
Однажды наш преподаватель показал нам больную и попросил нас поговорить с ней, а потом высказать свои соображения.
По негласному правилу первый сбор анамнеза больного ложился на меня. А девушки уже потом включались в беседу и задавали дополнительные вопросы.
Я начал подробно расспрашивать больную о самочувствии, собрал анамнез жизни, все как полагается при сборе сведений у больного с психическим заболеванием. Мы продолжали разговаривать с больной, все больше приходя в недоумение, зачем нам Дворкин сказал поговорить с ней. Обычная женщина сорока лет, двое взрослых детей, работает штукатуром на стройке, получает приличную зарплату. Никаких галлюцинаций, бреда мы у нее выявить не могли. И оставались в недоумении до прихода Дворкина.
– Ну как успехи в постановке диагноза? – обратился он к нам.
На что мы могли только развести руками.
Дворкин, улыбаясь, обратился к больной:
– Скажите, Настасья Петровна, как вы оказались в Энске?
Та, улыбаясь в ответ, поведала:
– А я не знаю. Шла домой после работы и вдруг смотрю – стою на шоссе. Я остановила грузовую машину и спросила водителя, где я нахожусь. Он мне сказал, что я в двадцати километрах от Энска. Вот я и попросила его подвезти меня до города. Ни сумки, ни денег у меня не было, но парень хороший, он меня и так подвез. Ну а в городе я обратилась к милиционеру, а он меня сюда привел.
Тут Дворкин ее прервал:
– Настасья Петровна, скажите, пожалуйста, будущим врачам, а где вы живете?
Та, вновь улыбнувшись, сообщила:
– Я живу в городе Энгельсе Саратовской области, там и работаю.
Мы в удивлении уставились друг на друга.
Дворкин отпустил больную и начал свои объяснения:
– Товарищи студенты, мы сегодня начинаем изучение эпилепсии, и я воспользовался очень редкой возможностью показать вам больную эпилепсией, у которой был эпизод сумеречного изменения сознания, или, как еще называют это состояние, проявления амбулаторного автоматизма. Она ведь ушла из дома месяц назад, в Энгельсе ее разыскивают милиция, родные. А она только три дня как пришла в себя. Но заметьте, больные в состоянии измененного сознания довольно часто для окружающих ведут себя как обычные люди, отвечают на вопросы, могут что-то рассказывать. Но когда они осознают себя, то не помнят ничего из того, что делали. А эта женщина в нашей больнице ожидает мужа, который скоро за ней приедет. Мы передадим все данные на нее в тамошний психиатрический диспансер, и она будет получать соответствующее лечение. Кстати, такие больные с сумеречным сознанием представляют немалую сложность для судебно-психиатрической экспертизы. Испытывая галлюцинации и изменения настроения, они иногда способны на страшные поступки. Мы знаем не один случай, когда любящий отец или мать, ну или еще кто-то, внезапно обнаруживали себя в комнате с топором в руках, а вокруг лежали убитые родственники. Они начинали звонить в милицию и объяснять, что кто-то убил их родственников, и очень удивлялись, когда их арестовывали за это преступление. Если у этих людей была эпилепсия в анамнезе, то диагноз обычно не представлял большой сложности, но если ранее такой больной у нас не наблюдался, то для экспертизы необходимо длительное стационарное наблюдение. Сегодня я покажу вам еще одну больную эпилепсией, и вы посмотрите, как она отличается от предыдущей больной. Болеет она уже долгие годы, и у нее в достаточной мере выражен эпилептоидный тип характера. Она лечится у нас уже много лет, была на спецлечении по приговору суда за убийство четырех человек. Вот вы побеседуйте с ней и попросите рассказать о преступлении.
К нам в кабинет вошла еще молодая привлекательная женщина с капризным выражением лица. Дворкин представил ей нас, и я, как обычно, начал разговор.
Наташа, как она представилась, с удовольствием мне отвечала, называя Сереженькой и лапушкой. Но когда начинала рассказывать о своей жизни, буквально тонула в описаниях и малозначащих подробностях. Когда я же спросил ее об убийствах, она так же с удовольствием начала рассказывать и сообщила, что жила в спецпоселке для психических больных. Там же вышла замуж за фельдшера, жили они вдвоем в отдельном доме, и однажды ее муж привел домой четырех собутыльников. Они напились и затем тут же, на кровати, пока пьяный муж спал, изнасиловали ее, а потом легли спать. Она взяла кухонный нож и перерезала им всем горло.
И тут ее настроение резко изменилось, она покраснела, ее лицо приобрело злобный вид.
– А знаешь ли, Сереженька, почему я их зарезала?! – кричала она.
На мое робкое «не знаю» она опять закричала:
– Ты что думаешь, я их зарезала за то, что они меня изнасиловали?! Да я таких насильников сто штук не замечу! А зарезала я их за то, что они, гады, грязными ногами мое новое постельное белье испачкали!
Тут настроение Наташи совсем испортилось, и Дворкину пришлось увести ее обратно в отделение.
Нам оставалось уже совсем немного времени на цикле психиатрии, поэтому я пользовался каждой минутой, чтобы узнать как можно больше у нашего преподавателя. Мне вообще очень понравился Михаил Львович. Он, на мой взгляд, был настоящий специалист своего дела, всегда выдержанный, спокойный и очень корректный в поведении с коллегами и больными. Я в своей длинной и богатой событиями жизни не так уж много видел людей, настолько соответствующих выбранной профессии.
И с удовольствием слушал его рассуждения о сущности психических заболеваний, особенно шизофрении. В беседах он углублялся в философские дебри и сыпал цитатами из сочинений уважаемого им Ясперса.
Как-то раз, выглядя чем-то озабоченным, он попросил меня зайти в ординаторскую и принести ему его записи. Когда я зашел в ординаторскую, на столе, где были бумаги Дворкина, увидел стопку анализов. Мое внимание привлек верхний листок, в котором было подчеркнуто красным карандашом лаборанта число лейкоцитов – двадцать две тысячи. Я прочитал фамилию пациента и спросил:
– Скажите, а кто ведет больного Егоренкова?
Молодой врач Сергей Михайлович, только что начавший работу после интернатуры в больнице Кащенко, поднял голову:
– Я веду этого больного, а что случилось?
– Сергей Михайлович, а вы видели его анализ крови?
– Нет, я еще не смотрел, а там что-то не так?
– Ну, во-первых, там жуткий лейкоцитоз.
– И что это значит? – наивно глядя на меня, спросил Сергей Михайлович.
Подумав про себя о том, как «хорошо» готовят специалистов-психиатров в Москве, я поинтересовался:
– А он ни на что не жаловался в эти дни?
– Да, вчера ночью у него резко заболел живот. Его осмотрел дежурный врач, и пришлось сделать промедол, потому что анальгин боль не снял. Но вчера днем мы вызвали хирурга, и он не нашел ничего страшного, диагностировал гастрит и назначил анализы.
– Сергей Михайлович, можно я гляну больного?
– Да сколько угодно. Пойдемте, я вам его покажу.
Мы зашли в палату и приблизились к постели больного. Я его сразу узнал. Еще пару дней назад Дворкин приводил его к нам для беседы. Пожилой мужчина интеллигентного вида, в очках, производил впечатление незаурядного ученого до того момента, как начинал говорить. Его речь, в которой два-три слова несли какую-то смысловую нагрузку, вместе составляли абсолютную бессмыслицу.
Но сейчас он лежал, скрючившись на кровати, его лицо осунулось и имело землистый цвет. Я взял в руки историю болезни, где предпоследней была запись дежурного врача, практически описывающая симптомы прободной язвы желудка. Ниже шла запись уже хирурга, в которой он ставил диагноз «обострение хронического гастрита» и назначал лечение и анализы.
Я посмотрел больного. Налицо были явные симптомы обезвоживания. При осмотре живота в эпигастральной области и проекции двенадцатиперстной кишки больной практически не давал мне дотронуться и пропальпировать живот, но ниже живот был достаточно мягкий и практически безболезненный.
С диагнозом я долго не мучился и написал в истории болезни, что скорее всего у больного, учитывая анамнез заболевания, данные анализа крови и осмотра, имеется прободная язва желудка, по-видимому прикрытая сальником и из-за этого не дающая полной картины острого живота. Затем я посоветовал Сергею Михайловичу побыстрее отправить больного в хирургию для уточнения диагноза и оперативного лечения. Встревоженный доктор пообещал, что так и сделает. Я побежал в учебную комнату, где объяснил уже начинающемуся злиться Дворкину, где я был.
На следующий день, придя в больницу, я отправился в ординаторскую. Мне было интересно, подтвердился мой диагноз или нет. Сергей Михайлович встретил меня скептически:
– Ну что, хирург, не подтвердился твой диагноз. Вернули Егоренкова нам назад, сказали, нет у него ничего хирургического.
От злости у меня даже щеки загорелись. Я никак не ожидал, что так могу пролететь. Взяв историю болезни, углубился в изучение записей.
В первой записи, сделанной в приемном покое нашей больницы рукой Павла Сергеевича, было написано «нельзя исключать острый живот», но больной был направлен в городскую больницу номер два согласно адресу проживания.
Все понятно, никто не хочет брать к себе психического больного. И Паша избавился от него очень быстро, обнаружив, что по адресу Егоренков должен лечиться в другой больнице.
В городской больнице номер два было целых две записи. Первая – дежурного врача, который посмотрел больного и решил призвать на помощь своего заведующего отделением, известного в нашем городе врача высшей категории Розенблюма.
И уже в категорической записи Розенблюма наличие хирургической патологии полностью отрицалось.
Прочитав историю, я пошел в палату. Егоренков выглядел еще хуже, чем раньше, и жаловался уже и на боли в пояснице. От еды он отказывался, даже воду не пил, живот был прежний.
Обеспокоенный Сергей Михайлович с надеждой смотрел на меня. Я решительно сказал:
– Сергей Михайлович, ведете больного как хирургического: голод, переливаем физраствор, раствор Рингера, ну что там еще у вас есть. И снова назначайте консультацию хирурга. Поставьте в известность заведующего отделением, что у вас тяжелый больной, пусть он думает, что с ним делать.
Утром следующего дня я снова зашел в ординаторскую, где расстроенный Сергей Михайлович сообщил, что больного повторно посмотрел хирург, но, увидев запись Розенблюма, тут же написал, что хирургической патологии нет.
Состояние больного ухудшалось, все специалисты дружно ничего не находили.
И в итоге Егоренков умер.
На вскрытии у больного обнаружили большую язву задней стенки желудка около двух сантиметров с пенетрацией в поджелудочную железу и осумкованный перитонит.
У Егоренкова отыскалась племянница-врач, работавшая в одной из поликлиник Энска. Естественно, до нее дошли слухи о произошедшем, и она написала жалобу в облздравотдел.
Я не смог отказать себе в желании сходить и послушать, что будет говориться на ЛКК – лечебно-квалификационной комиссии, собравшейся по этому поводу. А на ЛКК рецензент, мой профессор Егор Николаевич Марушев, потрясая историей болезни, почти кричал врачам второй городской больницы, с которыми он был в не очень хороших отношениях:
– Вы, хирурги! Вам студент пятого курса диагноз ставит, за вас половину работы делает! Где были ваши глаза? Видели ведь, что тяжелый больной, ну не хотите оперировать, так оставьте, наблюдайте!
Тут – видимо, от большого ума – встал Розенблюм и сказал примерно следующее: что язвы не было, а двухсантиметровая дырка в желудке – это результат посмертного лизиса тканей.
И тогда уже вскочила главный патологоанатом, которая лично производила вскрытие. Раздраженная обвинениями в некомпетентности в свой адрес, она не стеснялась в выражениях и высказала Розеблюму все, что думает по поводу хирургов, которые не видят в упор своей патологии.
Я возвращался домой, с одной стороны довольный итогами ЛКК – Розенблюму сняли высшую категорию, остальным хирургам сделали по строгому выговору, – но ведь человека уже не вернешь. И я все укорял себя, что не смог ничего сделать и доказать свою правоту хирургам. С племянницей Егоренкова провели беседу, и она не пошла в прокуратуру. Хотя скорее всего она и так бы никуда не пошла, чтобы «не выносить сор из избы». Ведь судьба переменчива, и, может быть, ей, как врачу, тоже придется краснеть и бледнеть за совершенную врачебную ошибку.
Шли последние дни цикла психиатрии, когда Михаил Львович в очередной раз пригласил нас на сеанс гипноза.
Как обычно, мы расселись полукругом вокруг больного, и Михаил Львович начал вводить его в гипнотический транс. Почему-то я сразу понял, что сегодня у него ничего не получится. Больной не мог сосредоточиться и внимательно слушать гипнотизера, а у Михаила Львовича не было достаточно таланта, чтобы преодолеть это. Спустя двадцать минут он оставил свои попытки и обернулся к нам.
И тут как черт меня под руку толкнул:
– Михаил Львович, а можно мне попробовать?
Тот устало улыбнулся и сказал:
– Ну что ж, Сергей Алексеевич, дерзайте. Посмотрим, может, из вас получится не только хороший хирург.
Я устроился напротив больного, сидевшего в глубоком кресле, и посмотрел ему в глаза. Мужчина средних лет с тревожным выражением на лице также смотрел на меня, и я почувствовал, что между нами устанавливается невидимая связь.
– Вам тепло, удобно, вы хотите спать, по всему телу распространяется теплота, – начал говорить я.
Я говорил, чувствовал правильность всего, что делаю, и продолжал свое дело.
С лица больного постепенно исчезало тревожное выражение, он закрыл глаза и буквально через пять минут уже спал. Вскочивший Михаил Львович подошел и поднял руку пациента. И она осталась поднятой после того, как он ее отпустил.
– Уже вторая стадия, – прошептал он и неверяще посмотрел на меня:
– Все, Сергей, выводи его из гипноза, ты слишком неопытен, чтобы продолжать.
И я несколькими словами разбудил больного.
Остальная часть занятия прошла скомканно. Дворкин был погружен в свои мысли и часто смотрел в мою сторону, а я ругал себя за неосторожность.
После окончания занятия, когда была обговорена дата зачета, Дворкин попросил меня задержаться.
– Сергей, я освобождаю тебя от зачета, давай сюда свою зачетку. И послушай меня, у тебя явный талант, ты можешь стать неплохим врачом-психиатром. Я заметил твой интерес к дисциплине, это было нетрудно. Сегодняшний случай еще больше убедил меня в этом. У меня к тебе предложение – не хотел бы ты работать со мной?
– Михаил Львович, не буду скрывать, мне действительно было интересно и я с удовольствием занимался у вас на цикле, но мне кажется, что это все-таки не мое.
– Ну что ж, вольному, как говорится, воля, – вздохнул Дворкин и отпустил меня.

* * *

Второй семестр закончился, как обычно, пятерками.
И впереди у мужской части нашего курса лежали месячные сборы. Отец, провожая меня, хмыкнул:
– Ну вот, хоть узнаешь, что такое солдатская каша.
Я при этом еле удержался, чтобы не рассмеяться: срок службы в армии у меня в первой жизни был побольше, чем у отца. Аня же висла на шее и рыдала, это ведь наше первое расставание на такой срок.
На вокзале, куда потихоньку подтягивались однокурсники, царил бедлам. Трезвых студентов почти не было. Но Дмитрий Иванович Максимов, наш боевой полковник, соколом летал по залу ожидания и перрону и все-таки сумел собрать нас у вагона к отправлению поезда. Наконец мы с шумом и гамом загрузились и начали рассаживаться по интересам. Но интерес у большинства был один – как можно быстрее нажраться. Из сумок и рюкзаков извлекались все новые бутылки. Скоро в купе раздавались песни, анекдоты. Дмитрий Иванович благоразумно удалился от нас и в одиночестве, по-видимому, занимался тем же самым. Молодая проводница уже не рисковала заходить к студентам, потому что со всех сторон сыпались комплименты и нескромные предложения. Ближе к вечеру один из парней, познакомившись с девицей легкого поведения, требовал от всех по очереди освободить ему на некоторое время купе для одного мероприятия. Он обошел уже почти весь вагон, пока ему не посоветовали использовать для этих целей туалет.
– А разве там можно это делать? – наивно спросил он.
– Можно, можно! – во весь голос заржала пьяная компания.
Но еще больше все смеялись, когда этот несчастный опять ходил по вагону и искал десять рублей в долг.
– А представляешь, Вова, сколько ты еще потратишь, если придется лечиться, – смеялись «туалетные» советчики.
Но постепенно все успокоились и заснули, несмотря на то что солнце красным шаром продолжало висеть над горизонтом.
Еще перед сборами у меня была беседа на военной кафедре.
Полковник Капитонов и полковник Максимов объяснили, что командиром сборов буду я.
– Но, Дмитрий Иванович, на нашем курсе есть служившие ребята! У них звания сержантов, пусть они и командуют.
– Знаем мы этих служивых, ничего у них не получится. А тебе, когда вы приедете на сборы, приказом командира полка присвоят звание старшины, и все дела. И мне кажется, командовать у тебя получится не хуже, чем по кабакам бегать. – И Максимов хитро подмигнул мне.
В Кандалакше мы все невыспавшиеся, с головной болью, пересели на местный поезд и направились в сторону финской границы в поселок Алакуртти, где располагался пехотный полк, в котором нам предстояло провести целый месяц. Настроение у меня было почему-то не очень хорошее, и я даже успел за вагоном в Кандалакше вырубить одного местного хулигана: не знаю уж, зачем тот начал приставать к нашему самому безобидному студенту. Когда я вмешался, местный с удовольствием пошел за вагон вместе со мной, где я без долгих разговоров просто ударил его в ухо и ушел. Но оказывается, свидетели у этого события все-таки были, и мне начали жать руку мои однокурсники, восхищенные быстротой разрешения конфликта.
Приехали мы в полк где-то около двенадцати часов. Нас быстро переодели в военку и отправили в физкультурный зал, где предложили ожидать дальнейших распоряжений. Время шло, но по-прежнему мы были предоставлены сами себе. Максимов тоже куда-то пропал. Потихоньку все стали разбредаться по территории, и я тоже решил осмотреть окрестности. Сама часть меня не интересовала, за время службы я навидался их сколько хочешь, но вот река, протекавшая невдалеке, просто манила. Мое сердце завзятого рыбака не выдержало, и, пока с нами никто не занимался, я отправился посмотреть эту порожистую речку. За мной увязался однокурсник, который тоже был любителем рыбалки. Мы не торопясь вылезли через дыру в заборе и направились к воде. Затем с полчаса двигались по скалистому берегу, обсуждая, где может стоять хариус, а где – форель, и тут я увидел вдалеке приближающуюся грузовую машину со стоявшими в ней военными. При виде этой картины у меня появилось неприятное предчувствие. Дернув соседа за рукав, я показал на машину и побежал к ближайшим кустам. Когда мы уже укрылись в них, машина наверху остановилась, и командный голос гаркнул:
– Быстро найдите этих двоих, они где-то тут!
Сверху послышался шум, и вниз сбежали три рядовых кавказского вида с повязками «Патруль» на рукаве. Они тщательно обследовали берег и прошли буквально в двух метрах от нас. Мы лежали в кустах, а меня разобрал дурацкий смех: я даже закрывал себе рот, чтобы не рассмеяться. Меня, полковника медслужбы в прошлой жизни, сейчас разыскивают три рядовых, чтобы отправить на «губу».
Особого старания солдаты не проявили и, крикнув:
– Здэсь ныкого нэту! – полезли наверх.
Когда машина тронулась, мы вместе с товарищем выбрались из кустов. Продолжая ржать, я наблюдал, как удаляется патрульная машина, увозя с собой трех или четырех наших однокурсников, сидевших в кузове с печальным видом.
Мы вернулись в часть, в физкультурный зал, где нас временно разместили. Все были в курсе, что наш приезд, оказывается, уже ожидали и по опыту прошлых лет держали рядышком патрульную машину. И как только студенты, переодетые в военную форму, начали разбредаться по окрестностям, их быстренько собрали и увезли на гауптвахту, чтобы служба не казалась медом.
Вскоре появился наш преподаватель. Он объявил, что мы будем жить в казарме вместе со студентами из Ленинградского санитарно-гигиенического института и что мы не должны опозорить почетное звание студента нашего университета перед лицом наших ленинградских коллег. Но мы уже проявили свою недисциплинированность, и теперь несколько наших товарищей отрабатывают строевой шаг на гарнизонной «губе». После этого он объявил о том, что я буду исполнять обязанности командира наших сборов в казарме во время отсутствия старших командиров, отвечать за проверки личного состава и за другие проблемы. Прибывший вместе с ним командир полка в краткой речи также попросил нас вести себя, как положено советским людям, комсомольцам, соблюдать требования воинских уставов и не влиять на рядовой состав полка плохим примером. После чего вручил мне лычки старшины и удалился. Наши служившие товарищи с удивлением и усмешкой смотрели на меня. Глядя на выражение их лиц, я мог без труда прочитать их мысли: «Вот дали салаге просто так звание, посмотрим, как он покомандует. Это не так легко, как он думает».
После этого мы пока еще неорганизованной толпой поперлись в казарму. Это было стандартное трехэтажное здание, каждый этаж которого был рассчитан на стандартную мотострелковую роту из двух взводов. На третьем этаже нас и расселили. Нас всего насчитывалось пятьдесят три человека, и мы заняли свободную половину казармы слева от входа. Справа уже расположились сангиговцы.
Пока ребята занимали места на двухъярусных койках, я отозвал в сторону наших служивых и начал выяснять, справятся ли они с командованием отделениями. Но хотя наши старики и строили из себя опытных вояк, оказалось, что все они были в армии фельдшерами и командовать у них вряд ли получится. Но других у нас все равно нет, поэтому я быстро распределил по списку пять отделений и назначил их туда командирами, пусть они особо и не горели желанием. Пока мы беседовали на эту тему, я сам по-быстрому пришил старшинские полосы на погоны и мотострелковые эмблемы, увы, медицинских мы пока не заслужили. Затем пришил подворотничок из предусмотрительно захваченного из дома полотна, вставив в его сгиб кусок тонкого проводка. Все мои действия сопровождались переглядыванием наших стариков. Ну а когда я после этого встал и ловко заправил сзади гимнастерку, они, по-моему, слегка прибалдели.
– Мужики, вы, короче, объясняйте молодежи все по порядку про портянки, подворотнички и покажите, как подшить погоны и эмблемы. Пусть посмотрят шинели, может, петлицы не на всех есть. А я пойду по казарме, надо ведь и вам сержантские лычки раздобыть. И вообще надо выяснить, что тут и как.
Я спустился на этаж и с безразличным видом прошел мимо дневального у тумбочки. Тот, уставившись на мои старшинские погоны, отдал мне честь, и даже не заикнулся с вопросом, кто и для чего идет в расположение роты. Подойдя к прикрытой двери каптерки, я постучал и после приглашения зашел внутрь. Там сидели двое сержантов и старшина. Они с удивленным видом переглянулись, и потом один из них с прояснившимся лицом объяснил остальным:
– Да это, наверное, старшина этих придурков с третьего этажа. Чего-то хочет.
– Точно, мужики, хочу. Поговорить бы с тобой, старшина.
Тот посмотрел на своих товарищей, и те вышли, оставив нас вдвоем.
– Слушай, старшина, ты сам-то откуда?
– Я в общем-то родом с Энска, только вот призвался с Мурманска.
– Слушай, да мы с тобой земляки. Ты где жил?
– Я жил в Уреке, слышал, наверное. – Он горделиво посмотрел на меня.
– А что тут слышать, там у меня в кентах Федька Сорокин.
– Да ты что! – И он посмотрел на меня, как смотрят на полубога. – Слушай, да я про тебя слышал. Ты ведь Серый, который Федьку уделал. Я-то чуток помладше вас был, тогда вся Урека на ушах стояла. Земеля, проси что хочешь, для тебя ничего не жалко.
– Да мне ничего особо и не надо, вот к обмундированию фурнитуру подобрать, а пока больше ничего. Да скажи, как хоть тебя зовут?
– Меня Вадимом зовут, у меня третий год службы идет, следующей осенью уже дембель.
– Ну если полосы старшинские, значит, ценят командиры.
– Есть такое, – приосанился мой собеседник. – Рота вот у меня где. – И он показал немаленький кулак. – У меня эти ары служат, с ними хлопот было, но сейчас уже почти люди получились.
– Да вот мне в отличие от тебя надо людей за месяц сделать.
Старшина с сочувствием вздохнул:
– Ну не знаю, я третий год на ваших гляжу, по-моему, придурки и есть. Не знаю, как ты их воспитывать будешь. Но смотри, нашему полкану все до фени, он скоро сам уходит. А вот замполит у нас в полку шебутной, ты сам увидишь, вы с ним поосторожней, а то загремите под фанфары, как в прошлом году пара ленинградцев.
Поговорив еще немного со старшиной и выяснив все интересовавшие меня вопросы, я подарил ему большую плитку шоколада, чем он остался вполне доволен. А закопанную у забора грелку с медицинским спиртом я пока оставил как НЗ для возможных случайностей.
С пакетом фурнитуры я поднялся наверх. У нас в расположении было шумно. В роту вернулись с занятий ленинградцы и с усмешкой уже бывалых военных смотрели, как наши парни старательно пришивают погоны и подворотнички.
Буквально спустя несколько минут вслед за мной зашел и Максимов.
– Ну вот, а говорил, не получится! – хитро подмигнув, сказал он. – Я командную косточку сразу вижу.
Вслед за Максимовым зашел еще один преподаватель нашей военной кафедры, майор Иван Алексеевич Михайлов. Они с улыбкой оглядели всю нашу суету, сказали, что сегодня у нас на ужин будет сухой паек и вода из-под крана, а вот завтра мы уже поставлены на довольствие, и чтобы строем и с песней явились на завтрак. А уж после завтрака начнется настоящая учеба. И, распространяя запах коньяка, удалились.
Я после ухода наших офицеров пошел на половину ленинградцев и разыскал их командира. Это был молодой парень, младший лейтенант. Где он получил свою звезду на погоны, я не поинтересовался. Но мы быстро договорились, что еще пару дней дежурство по роте они возьмут на себя, а я обязуюсь уже послезавтра отправить в наряд дежурного по роте и дневальных, и далее составим общее расписание.
Уже ближе к отбою, когда мы поужинали холодной гречневой кашей с мясом из консервных банок и запили все это водой с галетами, появились наши страдальцы с «губы». Вид у них был мрачный, и рассказывали они о своих злоключениях неохотно. Но тем не менее от сухого пайка отказались, сказав, что на гауптвахте их накормили горячим ужином.
– Вот дела! – завозмущались ребята. – Мы тут холодную кашу жрем, а этих нарушителей дисциплины горяченьким кормят.
В одиннадцать часов я провел построение. Думал, что для начала к нам заявится кто-нибудь из офицеров – или наши, или дежурный по части, – но никто так и не пришел. Проведя перекличку, я скомандовал отбой. В первый день решил не трепать расшатанные нервы наших парней и не стал устраивать подъем-отбой раз десять, но на будущее такие мысли у меня были.
Утро настало мгновенно. Вроде только лег – и вот уже дикий крик дежурного:
– Р-рота, па-адъем!
Так как наши орлы, за исключением служивших, на это особо не откликнулись, пришлось мне этот крик продублировать, после чего все быстро вскочили.
Сангиговцы уже выбегали на улицу с голым торсом на зарядку, но у меня на сегодняшнее утро были другие планы.
Скомандовав:
– Взвод, выходи строиться! – я пошел вниз.
На улице быстро построил всех в одну шеренгу по отделениям, и затем началось перестроение в колонну по четыре. Потренировавшись минут пятнадцать, ребята уже что-то усвоили, после чего мы в течение еще пятнадцати минут отрабатывали строевой шаг. Конечно, это был не строевой шаг, но все-таки к столовой подойдет не просто толпа студентов, а пусть не очень стройная, но колонна военнослужащих. После тренировки я скомандовал приступить к утренним процедурам и заправке кроватей. И скоро весь ряд наших кроватей был облеплен пыхтящими от усердия парнями, защипывающими края одеял и ровняющими их полосочки и подушки по веревке.
И вот мои подопечные снова в одну шеренгу построены перед казармой. Я объясняю им порядок прохода в столовую и команды в ней. Потом беседую с четырьмя нашими орлами, посещающими университетский хор, и прошу их быть запевалами. Парни сначала мнутся, но потом соглашаются, тем более что песен военных они знают прилично.
Когда я заканчиваю, то замечаю, что недалеко стоит Максимов и озадаченно смотрит на меня.
– Знаешь, Андреев, я, конечно, знал, что ты шустрый парень, но не настолько же. Я ведь специально пришел, чтобы все, что ты сейчас говорил, объяснить. А то ведь стыдоба вообще была бы. Ты когда успел все это узнать?
– Дмитрий Иванович, вы же все биографии наши знаете. Вы помните, кто у меня отец? Да для меня армия – мать родная. Меня мама в коляске вокруг плаца возила, я иногда, заигравшись, под танком спал и в окопах с солдатами чай пил. Все эти команды у меня в голове с тех пор сидят.
И вот наша колонна не очень стройно, но движется в сторону столовой. А мой счет:
– Р-раз, р-раз, раз, два, три! – эхом разносится по асфальтовой дороге, обсаженной березами.
Не доходя до столовой метров сто, я командую:
– Запевай!
И наши запевалы своими мощными голосами дружно запели:

Путь далек у нас тобою, веселей солдат гляди…

А затем уже совсем не дружно, но старательно подхватил весь наш взвод.
Ровно напротив столовой я скомандовал:
– Взвод, стой! Отставить песню.
После моей следующей команды взвод относительно дружно повернулся.
На высоком крыльце столовой стояли два офицера. Один – высокий капитан с повязкой «Дежурный по части», а второй – пожилой подполковник.
Этот подполковник сорвался с места и подбежал к нам:
– Во, ребята, вы даете! А запевалы-то какие! Ну где этот Максимов? Представляешь, старшина, он мне вчера говорит: у нас студенты-медики, ничего не могут, их еще надо учить, а тут вы так запели, что просто обалдеть.
Его речь была настолько пересыпана матерными выражениями, что мы действительно обалдели.
Тут он увидел идущего за нами Максимова и переключился на него:
– А, полковник, проснулся! Ни черта про своих орлов не знаешь. А они у тебя песню запели, так ведь сердцу приятно стало.
И опять вывалил столько матов, что даже у нас, вполне привычных к этому, уши свернуло в трубочки.
И тут я уже точно понял вчерашнее выражение старшины Вадима про шебутного замполита.
Мы стояли, оторопев. Даже я, прослуживший в армии полжизни, такого еще не видел.
Подошедший Максимов что-то прошептал на ухо замполиту, но тот пренебрежительно махнул рукой и громко произнес:
– Что-то ты много в голову берешь. Я перед кем стою, перед военнослужащими или в институте благородных девиц? Ну ладно, я специально для вас и для ленинградцев лекцию прочитаю о пользе и влиянии мата на боеспособность подразделений. Вот только разберусь кое с чем – и сообщу, когда нужно будет собраться.
И с этими словами он ушел.
Через пару дней все вошло в рутинную колею: учеба, строевая, изучение матчасти, уставов. И уже без какого-либо намека со стороны старослужащих после отбоя прозвучал голос одного из нас:
– Старики! День прошел!
– Ну и черт с ним! – прозвучал в ответ хор голосов.
– До дембеля осталось двадцать пять дней!
– Ур-ра! – слаженно отвечали остальные.
Мы возвращались с поля, где с нашими преподавателями ставили медсанбатовскую палатку. Работа была достаточно тяжелая, тем более при жаре, не очень обычной для этих северных мест, и мы прилично устали. Когда прошли КПП, Максимов остановился и подозвал меня:
– Пусть кто-нибудь из сержантов ведет взвод в казарму.
Мы с ним медленно шли вслед за взводом, обсуждая завтрашний день, и взвод уже прилично опередил нас, когда услышали команду сержанта:
– Запевай!
И наши запевалы запели. А запели они примерно следующее:

Приморили, гады, приморили…

Максимов озабоченно проговорил:
– Что они там поют? Охренели совсем от жары, что ли?
И в это время мы услышали дикий крик:
– Стоять! Стой! Я кому говорю – стоять!
И мы увидели, как за нашим взводом бежал замполит. Подбежав к взводу, он скомандовал:
– Взвод, стой! Напра-во! Смир-р-рна! Запевалы, четыре шага вперед шагом марш! Вы что же, больные все? Это вас что, Родина приморила? Это у кого там кудри поседели? Совсем оборзели! Это вы так долг Родине отдаете? А гады – это мы, что ли? – кричал он, матерясь во весь голос.
– А ты что лыбишься? – обратился он к одному из запевал. – Тебе весело? Вот сейчас и повеселишься. Ну-ка упал, отжался сто раз!
Презрительно глядя на нашего Андрюшу, который смог отжаться только четыре раза и, как червяк, возился у его ног, он сказал:
– Да вас не надо и морить, вы уже заморенные! Ряхи отрастили, ничего не можете! А ты, старшина, – обратился он ко мне, – почему не прекратил этот балаган?
– Товарищ подполковник, я сопровождал товарища полковника по его приказу.
Замполит, кинув сердитый взгляд в сторону Максимова, продолжил:
– Ну что, допрыгались, козлы? Радуйтесь, что присягу еще не приняли. С этой четверкой сегодня будем решать вопрос об отправке домой. А остальные… Старшина, командуй! Веди в роту, и с песней, вашу мать! И не дай вам бог еще что-нибудь такое сотворить.
Не знаю, какие уж аргументы привел Максимов в беседе с командованием полка, но наших запевал оставили в части. Правда, предупредили, что еще один прокол – и парни могут забыть о высшем образовании.
Тут как раз подоспела лекция нашего замполита о пользе мата в повышении боеспособности подразделений во время военных действий.
В зале клуба сидели примерно сто человек. Это были мы и ленинградцы; личный состав полка, по-видимому уже не раз выслушивавший эти наставления, отсутствовал.
И вот за трибуну, стоявшую на сцене, встал замполит:
– Товарищи студенты, будущие офицеры Советской армии, сегодня я расскажу вам то, что никогда и ни при каких обстоятельствах не расскажет никто другой. А почему? Да потому, что они просто боятся сказать, что думают. Я же никого и ничего не боюсь. Вот вы что думаете, мы во время войны, когда воевали и в атаку шли, кричали «за Родину!», «за Сталина!»? Да ничего подобного! Мы, когда в атаку шли, мать родную вспоминали, матом всех крыли. А немцы что? Да у них, кроме «доннер веттер», ничего и не было. А вы что думаете, когда суворовские орлы Измаил брали, они славословие Екатерине или Павлу говорили? Ерунда это все. Наши предки не хуже нас всех матом поливали. Вот, помню, идем мы пешим маршем по Польше, и на дороге указатель висит – до Берлина, кто его знает, то ли тысяча, то ли тысяча двести километров. А сверху углем написано настоящим русским солдатом: «Ничего, дойдем!»
Вот это я понимаю – политработа! Рядом со мной сидел очень интеллигентный парень из потомственной семьи врачей. Он недоумевающим взглядом следил за замполитом.
– Сергей, как думаешь, все, что он говорит, – это правда? Неужели так все завязано на мате? – спросил он меня недоверчиво.
– Слушай, Миша, я уже и не знаю, но, наверное, что-то в этом есть, – ответил я.

* * *

Вскоре после освоения материальной части и зубрежки уставов мы приняли присягу, так что я уже дважды клялся на верность Советскому Союзу. Учеба между тем продолжалась, и пиком наших мучений стали небольшие учения, во время которых мы должны были развернуть медико-санитарный батальон. После этого интенсивность занятий пошла на убыль, и мы большую часть времени готовились к сдаче экзамена по военно-медицинской подготовке.
По взводу гулял слух, что уже запланированы крайние, которые не смогут сдать этот экзамен, и назывались даже конкретные фамилии. Но все закончилось благополучно. И теперь все мы могли рассчитывать на звание лейтенанта медицинской службы, которым когда-то я уже был.
Контроль над нами настолько ослаб, что я даже смог наконец сходить на речку и половить хариусов, из которых мы потом со старшиной Вадимом сварили уху, после отбоя запив ее медицинским спиртом, который мне так и не пригодился.
И вот настал знаменательный день отъезда. Помня о предыдущем рейсе, я собрал в своем купе немногих непьющих парней и сообщил, что нам придется внимательно смотреть за нашими особо буйными товарищами: те уже предвкушали ночную пьянку.
Наше путешествие протекало достаточно спокойно. В моем купе было тихо. Я лежал на койке и наблюдал за игрой в карты своих попутчиков. Неожиданно к нам зашел один из студентов, вид он имел бледный и взволнованный.
– Слушай, Андреев, тут такое дело. За нами в паре вагонов едут морпехи на дембель, у них там дым коромыслом. Ну и тут один из них залетел к нам в купе и стал выделываться. Я его хорошо так отоварил. Он убежал, но сказал, что сейчас они все придут и нас уделают. Что будем делать? Нас в три раза меньше, да и сам знаешь, у нас помахаться – ты да я, да мы с тобой.
– Валера, а кто тебя просил с ним драться? Ну повыступал бы он и ушел. Вот теперь собирайся, и пойдем разговаривать с морпехами, – высказывал я этому придурку, переодеваясь в форму старшины.
По дороге в соседний вагон я реквизировал у провинившегося купе все водочные запасы.
Когда мы зашли в соседний вагон, это было что-то. Затянутые сизым табачным дымом купе, шум и гам. Слышались крики:
– Пойдем, надо этих гражданских по полной отоварить, чтобы знали, как на дедов прыгать!
Я прошел несколько купе и все-таки обнаружил место, где сидели три старших сержанта. У них было поспокойней, и пили они из маленьких граненых стаканчиков, видимо, кто-то постарался к дембелю. Но вот с водкой у них не очень: на столе сиротливо стояла одна, немного недопитая бутылка.
Я подошел к столу и со словами:
– От нашего вагона вашему, – поставил на стол три бутылки.
Сержанты пьяными глазами посмотрели на меня:
– А что ты, старшина, такой добрый? Мы про таких добряков у сапогов раньше не слышали.
– Слушай, моряки, мы со сборов едем. Тут ваш паренек с нашим один на один перемахнулись, так вот мы за своего прощения просим. И вот он тоже пришел со мной, извиниться хочет.
– И что этот хмырь – нашему морпеху морду начистил?! – с удивлением завопили сержанты.
– Да вот как-то так получилось.
Один из сержантов выскочил в коридор, и я услышал его мощный голос:
– Эй, деды! Кому там из наших морду начистили?
Спустя несколько минут в проеме купе появился морячок не очень высокого роста. Когда он увидел Валеру, его лицо, украшенное фингалом, радостно осветилось:
– Ага, сам явился, ну сейчас мы тебя отрихтуем!
– Погоди-погоди, Гена, – веско произнес сержант. – Расскажи лучше, как это гражданский уделал морского пехотинца?
Лицо морячка сразу сделалось пунцовым, и он замямлил:
– Да вот, ребята, он как-то неожиданно дал мне в глаз, я даже среагировать не успел.
Настроение у моряков резко сменилось. Видимо, драться в поезде особого желания ни у кого не было. Но мое желание приехать домой трезвым так и не сбылось, потому что пришлось до Энска пить водку в компании трех морпехов.
Прибрел домой я лишь в полпятого утра. Аня, знавшая, что я приеду ночью мурманским поездом, похоже, не ложилась и сразу открыла дверь. Я зашел в коридор и рухнул на пол.
Проснулся я, когда солнце уже ярко освещало комнату. Я лежал раздетый на кровати, моя жена сидела рядом и разглядывала мое лицо.
– Аня, что с тобой? Что ты во мне ищешь?
– Да вот смотрю, какие следы оставляет после себя длительное употребление спиртного, – улыбнулась она.
– А кто меня уложил в кровать?
– Сережа, здесь, кроме меня, никого не было, а ты забываешь, кто у меня папа. Я с ним такую практику прошла. Но мне бы не хотелось, чтобы ты шел по его стопам.
Долго мы не пикировались. Я схватил жену и увлек к себе под одеяло.

* * *

Весь шестой курс я старался не отходить от операционного стола, искал любой повод, чтобы быть в оперирующей бригаде. Даже ночами в больнице, когда я дежурил в своем подвале, под любым удобным предлогом вставал за операционный стол. Это было не так просто, потому что хирургов много, а операций – не очень. Конечно, дневное время оказалось полностью расписано, а «держать крючки» не хотелось никому.
Кроме того, я в добровольном порядке штудировал кардиологию, а уже в тайном – гипноз и внушение.
К моему стыду, свои способности я использовал на всех родных и знакомых, и всегда с полным успехом. Теперь меня не удивляли, как раньше, статьи в газетах, где незадачливые обворованные люди, которые сами отдали в руки похитителей свои кровные деньги, говорили, что не знают, почему они это сделали. А ведь это проворачивали мошенники, имевшие только начальные, очень неграмотные представления о внушении.
К концу второго семестра я с помощью Аркадия Борисовича позвонил Чазову, и тот заверил, что своих решений не меняет. Меня в Москве ждет место в общежитии и работа интерна в его клинике.
– Сейчас под эгидой Четвертого управления Минздрава сформирована центральная научно-исследовательская лаборатория, вот там ты и сможешь проявить свои таланты, – сказал он.
Когда я сообщил о разговоре Ане, та опять захлюпала носом, что вообще-то стало немного раздражать меня. Ну нельзя же быть настолько плаксой, чтобы все проблемы жизни встречать именно этим! Время шло быстро, и вот у меня сданы все госэкзамены. С красным дипломом и званием лейтенанта медслужбы запаса я был готов к дальнейшей взрослой жизни и возможному выполнению своих замыслов.
Но у нас с Аней был еще месяц безделья перед моей работой и перед ее последним пятым курсом. И мы решили поехать на море. Три недели мы жили в Геленджике дикарями, ходили на галечный пляж, пили кислое местное вино и теплыми вечерами гуляли по улицам. Но все хорошее очень быстро кончается. И вот вся моя семья в сборе и провожает меня на вокзале. Я в последний раз обнимаю всех, целую Аню и сажусь в вагон поезда Мурманск – Москва.
Начался новый этап моей второй жизни. Каким он будет, я пока даже не представлял. Но одно знал точно: я приложу все силы, чтобы изменить будущее нашей страны и не допустить развала и бедствий девяностых годов.